Борис Бета – Том 1. Муза странствий (страница 5)
Да, он приехал в тот город, опять видел те улицы, шел по людной, отдаленной от той, с коричневым, в белых рамах, домом. Но повторяется прелесть простоты в нашей жизни, и он, влюбленный Алексей Штраус, почти столкнулся с любовью своей, уступая дорогу двум протоиереям.
– Здравья желаю, – начал он легко, даже снисходительно. – Не ожидал вас застать здесь. Думал, что вы уже дома…
– Здравствуйте, Алеша, – ответила она просто. – Ну, это не так-то сразу, как вы думаете. Ну, а вы как очутились здесь? Сережа тоже приехал?
– Нет, Сережа нет, – ответил он тише. – Я один. В отпуску… я ведь теперь в броневике…
– Уже на броневике? Мятущаяся душа! – и каждый прохожий мог видеть ее улыбку. – Теперь что же вам осталось – пехота? Авиация?
– Вот именно…
Она еще улыбнулась.
– Однако… если хотите, – провожайте меня, – пошла она. – Я хочу есть и тороплюсь!..
– Ну, как Нина Григорьевна? – начал он, заходя слева.
– Ничего, по-старому, – ответила она, замедляясь на перекрестке. – Ну, а вы надолго к нам?
– А еще не знаю, – ответил он, замечая ее старые без калош ботинки. – Сколько поживется… Думаю куда-нибудь ударить.
– Вы действительно в отпуску? – спросила она, оглядываясь. – Вид у вас все-таки неважный… Плохо отдыхали.
– Может быть, – ответил он, принимая от мальчика афишку. – Хиромантка… Пойду! – но она не улыбнулась. – Ну, а как вам жилось при коммунистическом строе?
– Как жилось? Как всегда, – улыбкой ответила она на приветствие чернобородого в золотых очках. – Как всегда за последние годы и, стало быть, – не очень хорошо. Но и не так плохо, как вы думаете… Хорошие люди, Алеша, встречаются везде.
– Даже и у них? – спросил он.
– Да, и у них. Я с удовольствием вспоминаю некоторые из знакомств, хорошие беседы, участие. Вообще – порядочных людей.
– Ба, ба, здорово же вы покраснели! – усмехнулся он.
– Не знаю, – возразила она, не улыбаясь. – Мне кажется, я ни правела, ни левела за это время…
– Но все-таки взяли влево? – спросил он, глядя на нее.
– Не знаю. Я, по крайней мере, этой перемены не чувствую. Какая была, такая и осталась. Не так ли? – взглянула она и улыбнулась.
– Но все-таки эти приятные воспоминания о знакомстве…
– Почему не неприятные? – спросила она. – Трудно это вам объяснить. Вот если бы вы здесь прожили, пережили, тогда бы вы, наверное, сказали то же, что я говорю.
– Ну, навряд ли! – воскликнул он.
На углу он остановился.
– Ну, я пожелаю вам всего доброго, – снял перчатку. – А может, теперь вы меня проводите?.. – склонил он голову.
Она улыбнулась.
– Какой чудак! Знаете, я сейчас могла бы съесть вот этого белого пса. Если бы, конечно, кто-нибудь зажарил его… Ну, Алеша, – она сделала серьезное, внимательное лицо, – заходите к нам. Когда вы зайдете?
– Обязательно зайду, – ответил он, пожимая руку.
– Ну, а когда? – смотрела она. – Нина будет так рада… Заходите как-нибудь вечерком, – она отошла. – Заходите же. Обязательно, – оглянулась через плечо.
Вот какая была эта встреча. Он пошел назад, расстегнув шинель с нижних крючков, ступая, звеня шпорами. Заметил кофейню, вошел, сел за столик к окнам, стал стягивать перчатки. Дама с добрым внимательным лицом подошла к его столику.
– Кофе по-варшавски и… пирожков могу я вам заказать?
– С рисом и яйцами? С яблоками? – спросила дама.
– С яблоками, будьте добры.
– Пожалуйста, – любезно ответила дама.
Она отошла. Освободившись от перчаток, он вытянул бумажник и положил его перед собой; бумажник, большой, темно-красный, уже потускнел, уже разгладил местами свою кожаную насечку, пропахший многими, давно забытыми в отдельных складках запахами. В левом мелком отделении он опять нашел два серых женских конверта и вынул их…
Он жил шестой день в городе, ночуя и столуясь у знакомого еще с осени зажиточного студента-спекулянта. Каждый вечер в доме собирались гости, играли в карты, обильно ужинали, пили спирт и порядочные удельные вина, пели песни. Студент был чрезвычайно верткий человек; вместе с ним Алексей бывал в квартирах и в складах каких-то греков, армян, евреев и татар, познакомился с барышниками-цыганами, за безделицу купил у старого цыгана Дунаева молодого ирландского сеттера. По утрам, выпив натощак, с Аркадием, – как звали студента, – и, плотно напившись кофею с маслом и сыром, так что была отрыжка, Алексей курил и раскладывал пасьянсы, пока старая Аркадьева нянька (она была, кажется, у него единственным близким) и глупая девка Фроська убирают опять загаженную столовую и залу; потом он переходил в залу и заводил граммофон, – он мог его слушать по два часа: вслед за романсом Тамары ставил и веселые разговоры Бим-Бом, потом скрипичные, так странно певучие в этом зале утром арии… Читать он совершенно не мог. Попалась однажды хорошая книга – Харьковский юбилейный сборник имени Потебни, необъяснимо очутившийся в зале, в комнатах его беззачетного математика Аркадия, – и не мог читать. Иной раз вот в такие пустые часы ему начинало казаться, что вообще он никогда не читал, ничего ладом не учил, никогда он не имел семьи, что-то похожее видел разве во сне, равно как и любовь – и что этой беспросветной жизнью он живет долгие месяцы, – нет, долгие годы встает поздним утром с пустой головой, кормит щенка серным цветом, думает о бритье и откладывает затем натощак опохмелиться и начать в полдень новый день какого-то мрачного соседства с жадной напряженной жизнью Аркадия и его торговых приятелей. А разве так уж паскудна была эта жизнь? Он, везде внимательный к запахам, к цветам, всегда влюбленный в движение, в голоса – румынского ли вальса в сигарном модерном зале Максима, или звонкие женские заупокойные молитвы монашек на апрельском кладбище, или комнатное насвистывание щеглов у косяка при солнце, – разве теперь он замуравлен в стену? Выйти во двор – и сейчас же услышишь смолистое дыханье свежего теса, перебой рубящих топоров, стремленье капелей и эти сладостные, ржавеющие пятна назьма под оживленное чириканье, перекличку воробьев!..
С некоторого времени на вечерних сборищах Аркадия стал появляться некий Костя Бикчурин, тоже студент, доброволец, младший фейерверкер, рябоватый веселый картежник и любитель выпивок.
Алексей сразу расположился симпатией к его шуткам и к отчаянности, которая также казалась шутливой, и к баритонным напевам: «Жили двенадцать разбойничков, жил атаман Кудеяр…»
Был вечер, одиннадцатый час. В проходной белой комнате, – весь дом Аркадия был так начисто выбелен, – сидели на диване Алексей и Костя; оба были хмельны, свет свечей тепло отражался в добрых зрачках Кости.
– Да, дела каюк, – говорил Алексей.
– Ну что каюк? Поправимся! – возразил Костя и запел: – «То ли дело под шатрами, в поле лагерем стоять!..» Эх, нечего тосковать, Алексеич!.. Небось, проигрались?
– Нет, не проигрался, – ответил Алексей, ероша волоса. – Хуже.
– Хуже? Это что ж такое хуже? – якобы решал Костя. – Не соображу. Ей-Богу, не соображу!
– Дело хужее, – начал Алексей. – Я влюбился на собственную голову.
– «Лизис» Платона? – спросил Костя. – Пустяки! Переходите на новую литературу… Или взаимность медлит?
– Нет, взаимность как будто не замедлила, – ответил Алексей. – Дело не в этом. Я, видите, влюбился в невесту своего приятеля…
– Официальную невесту?!
– Нет. Но, по крайней мере, он давно решил жениться на ней.
– И не женился до сих пор? Плохо! Лидируйте и хлопочите с соглашением… Или свадьба вас не устраивает?
Алексей облокотился и закрыл лицо ладонью.
– Да вы не обижайтесь, Алексей Алексеевич! – положил Костя ему руку на спину. – Я, видите ли, имею эту привычку…
– Нет, я не обижаюсь, – ответил Алексей. – Делать не знаю что, вот что!
Костя задумался.
– Н-да, – заговорил он. – Что вам посоветовать? Теряюсь. Нигде под Симбирском не терялся, а тут теряюсь! Вот что: поступайте, как вам подсказывает ваше штраусовское сердце. Вообще – все суета сует и томленье чувства… А вот про «чижика в лодочке» мы что-то забыли…
И, приподнявшись, он налил, и они, чокнувшись, выпили.
– Вот что вам хотел сказать, – начал Костя, слезясь глазами, пережевывая. – У вас никогда не мелькало позыва сделать… сделать эдакое турне – во Владивосток, скажем, или дальше?.. Кому как, а мне здорово-таки надоела вся эта микстура, как выражается Аркадий Петрович Золотоверховников! А вам?
– Да и мне это не всегда нравилось, – ответил Алексей, прикуривая от свечи. – Но…
– Никаких но! – решительно отрубил рукой Костя. – Хочется, значит, поедем. Хотите завтра? Или лучше послезавтра… Да, послезавтра!
Алексей улыбнулся пламени свечи.
– Хорошее это дело, – ответил он медленно. – Но, знаете, у меня никаких почти документов нет и денег…
– А у меня, думаете, и то и другое? На кой они нам?.. Денег возьмем у Аркадия, а остальное – это все пойдет как по маслу. Ну, по рукам?
Они потряслись рука об руку и выпили налитые стопки.
На другой день в шесть вечера они отправился к Софье. Еще за два квартала опять поразил и взволновал его этот коричневый с ясными белыми рамами дом среди садов, – черных, сквозных, высоких, – забрезжила и заныла отвага предчувствий завтрашней дороги…
– Барышни Лагутовы дома? – спросил он на крыльце в щель двери на цепочке.
– Кто? – переспросила хрипло в надвинутом на лоб платке девочка-подгорничная.