Борис Бета – Том 1. Муза странствий (страница 32)
Он отвернулся, посмотрел по комнате. Женщина по-прежнему тихо спала на правом боку, но женщина его не привлекала. Он заметил бутылки на полу, календарь на стене…
Борниоль закурил английскую сигарету со стола женщины, на своем столе он нашел трубку и серый табак. Он сидел в кресле на чьем-то платье, сидел неподвижно. Он не помнил, он не мог даже смутно хоть что-нибудь припомнить, что с ним случилось за два с лишним года.
За оцепенением родилась спешка. Он начал одеваться на ходу, торопился словно в ярости. Рядом с трубкой он нашел бумажник. Там оказалось около тысячи франков, какие-то удостоверения на имя Люсьена Брюна. Бумажник был явно чужой, но он сунул его в карман просторного пиджака. Большой клетчатый платок пахнул дешевым мылом.
Из дома Борниоль вышел без труда – везде было темно, все спали. Он повернул английский замок нижних дверей и переступил на улицу.
Было месячно, стоял глухой час почти морозной ночи. Он пошел наугад, достигнул угла, повернул налево, затем повернул направо, едва не упал, поскользнулся, раздавив бумажный пакет, выброшенный, наверное, из верхних окон. Наконец, началась улица шире и чище. Он миновал пустой крытый рынок, вышел на узкую площадь. Через площадь за мостовой блистала месячно вода – ага, Старый Порт, знаменитые места, которые он раньше знал понаслышке. Впрочем, по этой набережной он должен был проезжать с женой и девочкой во время автомобильных прогулок…
В угловом баре пробивался свет сквозь двойные щели, будто раздавались голоса. Двери оказались, действительно, не закрытыми, Борниоль вошел на яркий свет, в густое тепло и заказал себе грог у стойки. Тут же он увидел шофера в фуражке гаража Маттеи и нанял. Он даже угостил шофера ромом.
После он мчался по ночным опустошенным улицам и весь дрожал.
И не от холода, а от того, что так неистово дрожало сердце или вдруг замирало. Тогда поднималась слабость, тошнота, он просовывал руку за жилет… но сердце оживало неудержимо, и опять сквозь слезы неслись, лучились перед ним фонари ночного, сурового, давно не виданного города!..
Шофер подъехал вплотную к тротуару, остановил и приготовился к расплате, снял перчатку с левой руки. Но седок медлил. Может быть, уснул? Тут шофер постучал пальцем в стекло. И так как ответа опять не последовало, шофер соскочил на мостовую и открыл дверцу отделения. При слабом электрическом свете, при мерклом пламени своей зажигалки он увидел бледное незрячее лицо седока; послушная, прохладная рука снова упала на колени.
Потерял сознание или умер? Раздумывать над этим, однако, не приходилось, следовало позвонить, в доме, конечно, знают этого человека.
Шофер вошел на ступеньки и позвонил. Месяц дробно светил в черных окнах нового богатого дома, ни одного огня не замечалось по этажам, да и неудивительно было: часы показывали без четверти четыре.
Прошло некоторое время, прежде чем за матовыми пузырчатыми стеклами, за лакированной решеткой вспыхнул свет, послышался шорох, дверь поддалась, и шофер, приняв на себя приятное тепло, заговорил со щуплым старичком – консьержем. Старик любезно, послушно сошел к автомобилю, и шофер снова засветил свою зажигалку. Не было сомненья, – это они решили согласно, – что седок был мертв.
– Вы знаете его? – спросил шофер.
– Конечно. Господин Борниоль жил у нас около трех лет.
– Тогда… – начал было шофер, но консьерж, не замечая ночного холода, и что ветер шевелит и дымит его длинные седины, продолжал:
– Видите ли, более двух лет назад господин Борниоль таинственно исчез. Да, вышел из дому за сигаретами и газетой и больше не вернулся. Все публикации и розыски оказались бесполезными. Год тому назад госпожа Борниоль вторично вышла замуж. То есть это не совсем гласно, но у нее в данное время другой муж, понимаете? Как же можно в столь поздний час беспокоить людей?.. Самое лучшее вам отвезти его в госпиталь.
– Тогда я пойду поищу полицейского, – сказал шофер не совсем довольно и пошел прочь.
– Советую вам пройти налево, – добавил старичок.
Только тут он почувствовал, сколь пронзительно, неприветливо этой ночью. Искреннее волнение его упало, он пошел к дверям, – но как все-таки изменился господин Борниоль…
Похищение Фернанды*
Рассчитавшись на виноградниках, Чернов приехал в Арль и остановился у Жозефа.
Однажды под вечер сидел он на площади Форюм за столиком перед кафе. Позеленевший Фредерик Мистраль одиноко возвышался над безлюдной маленькой площадью между каштанами, спиной к Форюм-отелю, где сидели у подъезда две англичанки с книгами на коленях… Вдруг чья-то рука опустилась на плечо Чернову, – он оглянулся: Артур усмехнулся ему сомкнутым ртом.
Когда выпили аперитив, Артур продолжил разговор:
– Помните, Николай, вы однажды обещали мне одну вещь? – Артур говорил по-русски с прибалтийским акцентом, он был из армии Авалова.
– Представьте, забыл! – ответил Чернов. – Но, пожалуйста, напомните.
Артур усмехнулся.
– Помните, мы танцевали в кабано? И наш разговор.
– Да! – воскликнул Чернов, проясняясь. – Это относительно Фернанды? Помочь вам в похищении?
Артур кивнул.
– Да, это. Вы не раздумали?
– Отчего же? – Чернов пожал плечами, он считал Артура хмельным в эту минуту. – Я в вашем распоряжении.
– Тогда пойдемте, – сказал Артур, поднимаясь.
Они прошли в переулок. В широких дверях гаража Чернов подумал было замедлить, отозвать Артура в сторону, но не сделал этого: «Ну, что ж, пусть еще одно непутевое приключение.»
В гараже Артур все быстро наладил – очевидно, он не отослал на этот раз деньги обратно сестре в Берлин; и деньги были порядочные, должно быть.
Уже опустились сумерки, когда они выехали из города на дорогу на Сент-Мари-де-ля-Мер. Серебряное ясное облако несли перед собой фонари автомобиля, стремительно устилали дорогу, выхватывали желтые деревья на обочине; и одно лишь было неудобство, – что Чернов не разбирался в дисках Туринг-клуба и однажды, после поворота, чуть было не наскочил на опущенный шлагбаум.
Над солончаками, над опустевшими виноградниками дул осенний ветер. Заманчивым теплом и светом проносились близко окна редких кабано.
Тридцать километров пропали без промедления. Вот и деревья, раскидистые тени Лоресе, знакомые даже впотьмах канавы орошения.
Чернов, загасив огни, остался с автомобилем; Артур ушел бодро по
Две пинии росли в трех шагах от автомобиля. Чернов подошел к первой, похлопал озябшими руками по стволу. Потом он оглянулся на виноградники, на пропавшую в осеннем мраке песчаную равнину тысячи с лишним кустов – морская свежесть тянула оттуда…
Бог знает, сколько прошло времени в одиночестве около темного автомобиля. Чернов накурился, съел два бутерброда и решил пройтись во двор Лоресе – преступления в этом не заключалось.
Во дворе около конюшен он встретил собаку Бистачио, – она узнала и приласкалась, прижимаясь, попятила. Свет пробивался сквозь жалюзи в конторе – может быть, кто-то просит денег; был свет и на кухне.
Решив посмотреть в кухню, на мать Фернанды, Чернов выступил в светлое окружение, приложился осторожно к щели и отпрянул на хруст шагов.
– Кто здесь? – спросил суровый голос.
– Это я, – ответил Чернов, узнавая бая Питера, старшего рабочего, отца Фернанды.
– Кто? – переспросил Питер, приближаясь, приглядываясь.
– Да я же, говорю!..
– А. Что тебе надо здесь? – Питер медлил зажечь спичку.
Весь облик бая был непригляден, взгляд сосредоточен, зол. Чернов думал, что Артур и Фернанда, наверное, уже встретились около кузницы и бегут обходами к автомобилю, но медлил: с усмешкой осматривал коротконогую фигуру бывшего своего начальника. Ненависть стиснула ему зубы, а бай насупил брови.
– Ступай вон отсюда, э? – сказал он угрожающе.
Но тут Чернов, не вынимая рук из карманов дождевика, ударил его головой в лицо – даже споткнулся от страстного удара, а Питер упал навзничь, ноги его бултыхнули. И Чернов ударился бежать в темноту, к сквозному сараю с люцерной, стремительно обогнул его, перепрыгнул отчаянно и наугад канаву орошения и помчал лугом, строго и вместе с тем весело наказывая себе заметать следы. Но криков погони не доносилось.
Запыхавшись, подошел он к автомобилю.
– Дружище, – сказал Артур голосом счастливым, хмельным, – куда вы испарялись? Не навещали ли Марсель?
– А где Фернанда? – спросил Чернов.
– Здесь, плачет в автомобиле, – ответил Артур. – Она не хочет ни закусить, ни пить, и я один выпил полбутылки.
Чернов отворил дверцу и просунул голову внутрь. Он, пожалуй, угадал мерцание ее бледности, ее мрачные великолепные глаза, всю ее, как подростка, небольшую и худенькую. Он услышал ее вздохи, слезное покашливанье.
– Мадемуазель Фернанда? Идет, не правда ли? Утрите-ка слезы, – сказал он как можно ласковее.
– Да, мосье. Но мне страшно, страшно. Он везет меня в Германию!..
Но нельзя было медлить из-за ласковых слов – следовало испаряться отсюда. И мотор взревел и, бросив дымные лучи перед собою, сдвинулся, покатил, развил скорость, и опять счастливое призрачное облако света летело впереди, проносилось над дорогой, дымно выхватывало, зажигало, как молния, случайные деревья, одинокий дом при дороге, путника с сумкой, который, может быть, избегал жандармов… И, оглянувшись однажды, Чернов заметил, что счастливые влюбленные целуются, запрокинутые бешеной ездой.