Борис Бедный – У старых окопов (страница 40)

— А был у меня целиком в руках, да вот упустила. Если б кто загодя предупредил — вот как я тебя, — так нет, не нашлось никого… — Она перевела дух и с новым пылом ринулась в атаку: — Ох и шляпим мы в этом вопросе! Такие все единоличники — не приведи бог. И кругом такая неравномерность: на работе техминимум сдаем, курсы повышения квалификации, всякие инструкции, наставления. Даже такие книжки есть, как щи варить и котлеты жарить, а вот как любить и семью крепкую строить, ничегошеньки нету. Каждый в свою дуду дудит, на свой страх и риск, а потом — мокрые подушки и матери-одиночки… А уж туману вокруг любви напустили — не продохнуть! Нежное чувство, неподвластное разуму, и тэ дэ и тэ пэ… И никто ничего не делает, вроде так все и должно быть. У вышестоящих организаций руки не доходят, а на местах всякую инициативу зажимают: я в райкоме заикнулась — так меня на смех подняли. Твое дело, говорят, производство и культурный быт. Дровами и самодеятельностью занимаемся, а любовь на самотек пустили. Непорядок это… Ты-то хоть согласна со мной, счастливая?

— Н-не совсем, — с виноватинкой в голосе призналась Нюра. — Уж больно ты размахнулась: инструкции, повышение квалификации. Да мне, может, по инструкции и целоваться-то не захочется! А, Даш? По-моему, переборщила ты маленько.

— Не опошляй! Я не про такую инструкцию. Тут прежде всего надо всякий туман вокруг любви развеять. Чтоб любовь у всех ясная была, как стеклышко. Пусть каждая дуреха понимает, за что она сама любит и ее за что… А сейчас в этом вопросе такая неразбериха! Вот хоть тебя взять: знаешь, чем ты своего Мишку привлекла?

— Да не завлекала я его! Просто понравилась, наверно.

— У тебя все просто… Понравилась! — передразнила Даша. — А потом разонравишься — так, что ли?

— Типун тебе на язык! — выпалила Нюра. — А еще подруга!

— Я к примеру. Беда с этими влюбленными… А будешь ушами хлопать, так и разонравишься, помяни мое слово. Пора уже всерьез подумать, как Мишку своего покрепче к себе привязать, чтоб назад ему ходу не было.

— Что он, барбос, чтоб на цепь его сажать? Не нравлюсь — пусть уходит, скатертью дорожка.

— Ну а это уж у тебя самый настоящий идеализм! — торжествующе сказала Даша, радуясь, что может так солидно припечатать Нюрины заблуждения. — Заладила: нравлюсь, не нравлюсь… Все на красоту свою надеешься, а в двадцатом веке, учти, одной лишь симпатичной внешности маловато. Если хочешь знать, внешность сейчас — последнее дело. Так, упаковка. Внутренним содержанием теперь надо брать.

— Печенкой, что ли?

— Тебе все хиханьки да хаханьки. Вот упустишь парня, тогда не то запоешь!

— Ты же своего упустила, а мне уж и нельзя? — из духа противоречия сказала Нюра и тут же спохватилась, что зря обидела Дашу. — Ой, Дашк, прости! Вырвалось…

— Ладно уж, перетерплю… — кротко молвила Даша с видом человека, которого хоть жги, хоть режь, а он от своего не отступится и легкомысленную подругу спасет.

Мимо бревен, на которых сидели Нюра с Дашей, прошел бригадный такелажник Илюшка. На запань он приехал из Мурманска, был щупл, но любил бахвалиться силой и получил прозвище Илюшки Мурманца.

Привычным, хорошо отработанным щелчком Илюшка Мурманец взбил надо лбом козырек крохотной модной кепочки, выпятил цыплячью свою грудь и пропел почтительно-ехидно:

— Любимому начальству пламенный привет!

Нюра строго посмотрела на него и распорядилась:

— Проволоку на станки вези, а то по два круга всего осталось.

— Напрасно кипятитесь, ваше бригадирство! — дерзко отозвался Илюшка на правах незаменимого работника. — За такелаж я отвечаю. А когда из-за меня бригада простаивала? Не трудитесь, не припомните. При таком такелажнике не житье вам, а малина. И вообще после сытного обеда вредно волноваться: витамин за калорию заскакивает… Наше вам!

Илюшка щелчком надвинул козырек на лоб и зашагал своей дорогой.

— Уж больно форсит парень, — осудила Даша.

Но Нюра взяла Илюшку Мурманца под защиту:

— Зато расторопный. За такелаж при нем я спокойная.

— О такелаже ты заботишься, а любовь на самотек пустила! — с новой силой после передышки накинулась на подругу Даша. — Преждевременно ты, кума, успокоилась. На красоту надейся, а сама не плошай… Девчонка ты, конечно, из себя ничего: все при тебе и на своем месте. Будь я парнем, обязательно бы тебя выбрала…

— И на том спасибочко! — фыркнула Нюра. — Хоть одного кавалера охмурила. Жаль, ты не парень!

— Да погоди ты пузыри пускать! Тебе бы только посмеяться. Ты суть пойми.

— А вот сути твоей и в бинокль не видно. Все ходишь вокруг да около…

— А ты не перебивай. На какой вы сейчас с Мишкой стадии?

— Какие еще стадии? И все выдумывает, все выдумывает…

— Ну… целовались уже?

— Вот ты о чем… — Шустрые бесенята в Нюриных глазах запрыгали прытче прежнего. — Эта стадия у нас с Мишей на следующий месяц запланирована: с первого числа, благословясь, и приступим.

— Все хорохоришься, а я так понимаю: самая неустойчивая у вас сейчас стадия: и туда может повернуть и сюда… Вот и надо поскорей пускать в дело свои главные козыри.

— Какие еще козыри? — не поняла Нюра. — Вечно ты выдумываешь! Да что мы, в подкидного дурака играем, что ли?

— Будет тебе и подкидной, если вовремя не спохватишься!

Даша говорила так уверенно, что Нюра вдруг оробела. По всему видать, Даша неспроста затеяла весь этот разговор. Похоже, она искренне пытается ей помочь, что-то подсказать и куда-то ее привести, а вот куда, Нюра никак не могла понять. А Нюра не любила, когда другие понимают что-то, а она нет. Она не знала — самолюбие это или что другое. Просто не любила она ходить в непонятливых, и все тут… На миг ей стало так же неуютно, как прошлой осенью в вечерней школе, когда ее вызвали к доске, а она никак не могла уразуметь, чего от нее ждет учительница.

— Ты одно пойми, — вкрадчиво говорила Даша, — красоты добавить — от нас не зависит: что есть, то есть, какой уродилась, такой и живи. Ну, платье там модное, пудра-духи малость приукрасят, об этом мы еще потолкуем. Но Мишка твой парень вроде бы самостоятельный, на него вся эта парфюмерия не шибко подействует…

Нюра с невольной благодарностью посмотрела на Дашу. Она давно уже заприметила, что оценка «самостоятельный», особенно в применении к парням, была у Даши высшей похвалой. И та, ободренная ее смирением, заключила победоносно:

— И завлекательными улыбочками тебе его не удержать: не из тех он… Вот тут козыри твои главные и пригодятся!

— Да какие козыри-то?! — не на шутку разозлилась Нюра. — Что ты все темнишь, как гадалка?

— Твои козыри, твои, чужих нам не надо. Твои кровные и заслуженные… Вот учти: когда на последнем собрании начальник запани тебя хвалил, я неподалеку от Мишки твоего сидела и видела, как он реагировал… Ты хоть слово-то реагировать понимаешь? — обеспокоилась вдруг Даша.

— Да уж как-нибудь…

Даша с великим сомнением посмотрела на подругу.

— Ладно, на твою ответственность… Так вот, Федор Николаевич тебя с трибуны прославляет, а Мишка в зале прямо цветет, до того ему приятно. Со стороны глядеть, будто не тебя нахваливают, а его самого… Соображаешь теперь?

— Выдумываешь ты все!

— Ничуть не выдумываю, охота была… Да не скромничай ты, кума Матрена! Лестно ему, что ты у него такая работящая да знаменитая: бригадир передовой бригады — это не воробей начхал! Он сам хоть и техник, а славы особой не нюхал. Про тебя вон наперегонки областная газета писала и районка, а про него, помню, всего лишь куцая заметка была к Первомаю в нашей стеннушке, вот и вся его слава. Да и то так, информашка. А печать у нас, учти, сила!

— Да не шпарь ты лозунгами! — взмолилась Нюра.

Даша малость смутилась.

— Не в лозунгах дело… Мы всегда ценим то, чего у самих нехватка или вовсе нету…

— Как? Как ты сказала? — встрепенулась Нюра и признала великодушно: — Все-таки не зря тебя на курсах учили!

— Не курсы, а семинар, сколь повторять можно?.. А это уж точно: ценим то, чего у самих недобор. Вот и тебе в Мишке твоем дорого, что он образованный. Само собой, он тебе и вообще нравится как парень… Не спорь ты со мной, уважаешь ты его образование, хоть и сама об этом не догадываешься. Это изнутри, своим ходом идет, понятно? А он в тебе, помимо твоей распрекрасной внешности, прежде всего, славу твою рабочую ценит. Вот это и есть твой главный козырь, я так понимаю… Красота — от счастья, тут уж ничего не попишешь, а слава рабочая целиком от нас зависит. Ее и заработать можно и увеличить, ведь так, бригадир? Вот и жми на этот рычаг, не уступай Полозову первенства.

— А ловко ты повернула! — искренне удивилась Нюра. — То все про любовь талдычила, а приехала прямиком к работенке! И тут не забываешь агитировать нас, грешных… Уж больно ты комсорг, Дарья!

Даша подумала-подумала и сказала твердо, как о давно решенном деле:

— Уж какая есть. Переучиваться поздно… — И припомнила прошлогоднее свое присловье: — С моей точки зрения, обставить тебе Полозова — раз плюнуть. Ты и так уже вперед вырвалась, а лесу в запани полно и проволока мягкая, только сплачивай. Учти, я очень на тебя надеюсь… Одолеешь Полозова — и Мишку своего ненаглядного крепче к себе привяжешь, и ребятам премия отломится, и всей поселковой молодежи почет и уважение…

Нюра насупилась. В Дашиных словах ей почудилось что-то обидное, принижающее и ее и Михаила. Будто подошла скорая на руку ее подруга к ветвистому и незащищенному дереву, что вырастили они с Михаилом, и, не долго раздумывая, хвать топором. И из зеленого дерева, может быть в чем-то и неправильного, но живого, получилось у Даши пусть и более правильное, но серое и мертвое бревно…