Борис Батыршин – Забытые в небе (страница 51)
– Вот видите! Так что тут ещё надо разбираться. Труп-то куда дели?
– Сбросили вниз, паукам на пропитание.
– Тогда молитесь, юноша, чтобы они его сожрали, раньше, чем это «нечто» выбралось наружу и прилепилось к кому-то ещё!
– Илииз самого Разрыва что-нибудь не повылазило. – добавил егерь. – Скажем, сгинувший ремонтник. И тоже с какой-нибудь дрянью на затылке.
Повисла тяжёлая пауза. Егор обвёл взглядом собеседников, вздохнул, порылся в кармане и выложил на стол небольшую куклу. Даже не куклу – примитивную детскую поделку: руки и ноги из грубо скрученных тряпичных жгутов, вместо головы – мешочек, украшенный пучком пакли.
Егерь наклонился, посмотрел – и отшатнулся, словно от пощёчины. Лицо его исказила гримаса крайнего отвращения.
– Кукла вуду? Откуда у тебя…
– Нашёл в ящике стола, в кабинете Генерального. Уже потом, после того, как увидел Разрыв. Заметьте – сделана недавно, даже запылиться не успела.
Яков Израилевич взял куклу и близоруко сощурился.
– Тут буква «М». – объявил он. – Это что-то значит?
– Майка. Так звали девушку, из-за которой мы полезли в эту клятую башню. Когда охранники захватили Огнепоклонников, Генеральный их допросил, и понял, что смута в офисе началась из-за неё. И решил принять меры… свои.
– Так вот откуда эта пакость… – голос у Бича сделался придушенным. – Манхэттенский, значит, Лес… Тамошние бокоры, пожалуй, повлиятельнее, чем друиды здесь, у нас. И, что характерно, обожают всякие гипнотические штучки…
Егор отобрал куклу у завлаба, взял двумя пальцами за «волосы» и покачал на весу, словно маятник.
– Когда мы с Татьяной отдыхали в Твери, я просмотрел несколько выпусков «Слова для Мира и Леса». Это немецкое телешоу, посвящённое Лесу, и один из выпусков был про Манхэттен. В том числе – про колдунов вуду, бокоров. Как они борются друг с другом и со жрецами-хунганами за власть, как держат в подчинении паству – с помощью наркоты, массового гипноза и таких вот куколок. Я тогда пропустил это мимо ушей – мало ли, что журналисты наплетут? О Московском Лесе, небось, и не такой вздор сочиняют… А как увидел куколку на столе у Генерального – словно глаза открылись.
– А что ж сразу не сказал? – недовольно спросил егерь.
– Так ведь сказал же.
Яков Израилевич стащил с носа очки. Вид у него был крайне недовольный. Казалось, сейчас он скажет: «Стыдно, молодые люди, повторять всякие глупости!»
– Стыдно, молодые люди, повторять всякие суеверия… – начал завлаб, но договорить не успел. Из-за стеклянного шкафа в углу раздалось громкое, сочное икание и невнятная ругань.
Мартин сидел на раскладушке и протирал опухшие глаза. От одного его вида захотелось потребовать рассола. Желательно – сразу трёхлитровую банку.
– А? чё? Где… ик… Манхе… ик… Манхэттен?
Он попытался встать, но потерпел неудачу и тяжело плюхнулся обратно. Пружины жалобно заскрипели, пустые бутылку со звоном раскатились в стороны.
– Манхэттен – это в Америке. – терпеливо ответил Бич. – Ты извини, у нас тут разговор, важный. Долго рассказывать.
– Эта… а чего рассска… ик… рассказывать?? Я и так… ик… всё слы… ик… слышал. Говно это всё. И разго…ик… разговоры ваши – говно. Тоже мне… ик… бином Ньютона! Она туда и… ик … и ведёт. И ещё…
– Она? Кто?
Егор почувствовал, что у него сдают нервы. Но Мартину было всё равно – лысый алкаш увлечённо пророчествовал, распространяя вокруг запах перегара и несвежих носков.
– Эта… которая… ик… нора. Крото… ик!.. кротовая. Черво… ик… точина Которые в Щукино… и в других… ик… местах.
– Мартин… – ласково сказал егерь. – Нам, клык на холодец, не до шуток сейчас. Можешь хоть раз, по-человечески объяснить?
– А я и обь… ик… объясняю. И в про… ик… в прошлый раз обья…ик… объяснял. Но вы же все…ик… умные, как папы Карлы, не слушаете! Теперь… ик… не жалуйтесь…
Он покачнулся, повалился обратно на раскладушку и оглушительно захрапел.
Собеседники переглянулись. Вид у всех троих был растерянный.
– Предлагаю пойти наверх. – решительно сказал Шапиро. – Не знаю как у вас, а у меня тут мозги не работают.
– Ты начальник, тебе виднее. – Егерь тяжело поднялся со стула. – А эту штуку ты, Студент, с собой не носи. Лучше вообще сожги, мало ли что…
– А Майке от этого вреда не будет? – обеспокоенно спросил Егор.
– Если кукла сделана для неё…
– Ты что, бокор?
– Вроде, нет.
– Вот и не пори чушь. Яша, где тут у тебя муфельная печь?
– Наверху, в лаборатории.
– Вот и пошли.
– А дерьмо этот ихний Манхэттен. – объявил Бич. – Деревья нашим не чета, так, недоростки – до двадцатого этажа и то не дотягивают. Вокруг всего острова стена, прямо из воды торчит. Метров десять в высоту, поверху колючка – как в старом фильме, не помню названия…
Он открыл заслонку муфельной печи, стоящей в углу лаборатории. Оттуда пахнуло жаром.
– «Побег из Нью-Йорка» – подсказал Егор. – В шоу, о котором я упоминал, тоже были фрагменты из него.
– Во-во, он самый. И бетону граффити, огромными такими буквами: «Black Lives Matter». Рядом члены и факи, оттопыренные средние пальцы. Тоже во всю стену. И не поленились же ребята…
Орудуя жестяной лопаткой, он выгреб содержимое печи и сыпанул в открытое окошко.
– Тридцать лет прошло, а всё никак не уймутся… – Яков Израилевич извлёк из стола бутылку коньяка. – Обезьяны черномазые… Мало им, что свой Лес изгадили – так теперь и к нам лезут!
– Готово. – Егерь вернул совок на место и тщательно вытер ладони. – Так-то оно вернее будет, клык на холодец…
Егор усмехнулся – жест с развеиванием пепла ветру был не лишён известного символизма.
– Если и куколка и та гипнотическая хрень действительно родом из Манхэттена – придётся с этим что-то делать. Верно, Студент?
– Угу.
Егор скрутил пробку, понюхал. Запах был восхитительным – егерь и завлаб разделяли пристрастие к хорошему коньяку.
– Тогда разливай.
Они, не торопясь, опорожнили стопки и по очереди оторвали по кусочку фруктового лаваша.
– Вот вы говорите – факи… – сказал Егор, заворачивая в липкий, пахнущую фруктами листок кусочек сыра. – Подумаешь, граффити, дешёвка! Вот пустить член с крылышками по стенам «Шайбы» – это да, это я понимаю…
– Это когда такое было? – заинтересовался Бич. Егор с удовольствием поведал ему скандальную историю, не упуская пикантных подробностей.
– А ничего так, с фантазией! – ухмыльнулся Бич. – Молодчина, Мартин, с огоньком. Жаль, я не видел…
– Молодчина… – Яков Израилевич наполнил стопку доверху и опрокинул – единым духом, словно самогонку. Егор при виде столь неуважительного отношения к благородному напитку удивлённо кашлянул. Завлаб же и бровью не повёл – сгрёб бутылку и повторил процесс.
– Что-то ты, Яша, того… – Бич недоумённо посмотрел на миколога. – …злоупотребляешь. Стряслось чего?
– Я же говорю, Мартин. Ему веселье, а мне завтра с утра на ковёр, в ректорат. Вот попрут меня отсюда – куда вы, охламоны, тогда денетесь? А ты – «молодчина»… сволочь он, и больше никто! Сколько раз говорил: трахаешь первокурсниц – и трахай, а студентов зачем плохому учить? Так нет же, никак не уймётся, самогонщик хренов…
На Якова Израилевича было жалко смотреть. Руки у него тряслись, за стёклами очков блестели неподдельные, самые настоящие слёзы…
«…а ведь это для него серьёзный удар. Доцент Шапиро, без преувеличения, душу вложил в свою лабораторию экспериментальной микологии…»
– Что-то я братцы, ни хрена не понял. – признался Бич. – А ну, колитесь, что у вас тут случилось?
Егор в двух словах изложил напарнику происшествие со взорвавшимся перегонным кубом. Егерь крякнул и задумался. Шапиро прикончил четвёртую по счёту стопку.
– Скверное дело, Яша. Неужели действительно могут снять с лаборатории?
– Ещё как могут. – миколог поднял бутылку, посмотрел на просвет, горько вздохнул и зашарил в ящике стола. – И вообще из Московского филиала могут выставить. Есть желающие…
– Слушай… – егерь помедлил. – ты образец Пятна изучить успел?