Борис Батыршин – Таможня дает добро (страница 4)

Уловка сработала. Обыскивавший Романа украинец извлёк мобильник и принялся нажимать кнопки. Список контактов его не заинтересовал — фамилии были на арабском. Роман успел заметить, что из всей вооружённой четвёрки этот язык знал только владелец румынского автомата, а он очень кстати был занят беседой со шкипером. Речь шла о размере вознаграждения за партию беженцев, только что взятую на борт парохода. Похоже, «продавца» не устраивали условия сделки — он грозно орал и требовал прибавки, угрожая в противном случае разорвать деловые отношения. Украинец вяло отбрёхивался, мешая английские и арабские фразы, и Роману показалось, что он вовсе не горит желанием ссориться. Видимо, рассчитывает на новые партии беженцев? — подумал Роман, — и тут его дёрнули за рукав.

Досматривавший его вещи украинец, оказывается, закончил изучать мобильник, выбросил его за борт и взялся за документы. Повертел карточку Красного Креста, сличил фотографию с оригиналом (для этого Романа заставили повернуться и поднять подбородок) и, удовлетворённый результатом, швырнул удостоверение в ящик, в котором уже лежали разноцветные корочки, изъятых у других пленников. В том, что и он, и остальные пассажиры баркаса, теперь именно пленники, а задержавшие их люди не имеют никакого отношения к иммиграционной службе, неважно, Турции, Республики Кипр или какого-нибудь другого государства — сомневаться не приходилось. Это были обыкновенные бандиты, промышляющие торговлей людьми — Роман не раз слышал о подобном, как и о том, что занимаются они, в том числе и торговлей органами. Он потребовал вернуть документы, но получил лишь болезненный тычок стволом в солнечное сплетение. После чего бандит указал на бухту каната и на скверном английском потребовал сесть, держать язык за зубами и не шевелиться. Требование для убедительности было подкреплено матерными оборотами с привычными уже вкраплениями соловьиной мовы.

Спорить с вооружёнными до зубов бандитами — затея, бессмысленная изначально, даже если в штанине у тебя спрятан пистолет с полным магазином. Роман послушно уселся на указанное место и, ожидая, пока украинцы закончат с обысками, задумался — а с какой это стати его отделили от прочих пленников? Вероятно, дело в документах — а может, и в его внешности? Со своей русой шевелюрой, веснушчатой круглой физиономией он мало походил на сирийца. Варианты тут могут быть любые — например, требования выкупа или, скажем, попытка вербовки. Такие преступные организации — а эта компашка явно принадлежит к одной из них, — должны иметь своих людей повсюду, и лишний «сотрудник» им не помешает. Правда, с тем же успехом, это мог быть и допрос с последующей ликвидацией опасного свидетеля, и вот тогда и придёт время вспомнить о припрятанном пистолете…

Роман стал прикидывать, как упадёт на палубу, как в перекате выдернет ствол из брючины — и тут мысли его были прерваны самым трагическим образом. Украинец с румынским клоном «калаша», оказывается, не собирался удовлетвориться созерцанием женских форм, прикрытых, к тому же, складками одежды. Он прошёлся перед сгрудившимися в кучку беженцами — раз, другой, — и ткнул пальцем в одну из женщин. Это была та самая, что дала Роману лепёшку — она ещё во время обыска привлекла внимание бандита, и теперь тот орал, требуя выйти вперёд. Женщина испуганно замотала головой, сделала попытку спрятаться за спинами соседей. Бесполезно — бандит распихал людей, за руку выволок сопротивляющуюся жертву из толпы, и принялся ощупывать грубо, бесцеремонно — словно рабыню, только что купленную на невольничьем рынке. Роман замер, не зная, что предпринять — любое движение вызвало бы удар прикладом, а то и выстрел в упор — и мог лишь скрипеть зубами в бессильной ярости.

Женщина рванулась, пытаясь освободиться от сжимающих её запястье пальцев. Бесполезно — негодяй сбил её с ног оглушительной оплеухой, ухватил за волосы и поставил перед собой на колени. Другой рукой он расстёгивал ширинку; остальные бандиты весело улюлюкали и давали советы — и тут произошло то, что Роман ещё долго видел в самых скверных своих снах.

Мальчишка, сын, вырвался из рук державшего его беженца, ужом проскользнул между двумя другими и подскочил к насильнику. Роман не заметил, откуда он вытащил нож, обычную китайскую дешёвку, на манер кнопочных «стилетов типа мафия», какие можно приобрести в любой мелочной лавке. Узкое лезвие с размаху вошло украинцу в пах поверх расстёгнутого ремня. Тот заорал и сложился вдвое, обеими руками ухватившись за пострадавший орган. Автомат выскочил из-под локтя и загрохотал по палубе, но пацана это не заинтересовало — он выдернул клинок и следующим движением полоснул насильника по горлу. Вскинул с победным криком нож — и отлетел к леерам, пропоротый тремя очередями в упор. Мать замерла на мгновение, невероятно долгое, как показалось Роману, издала дикий, звериный крик и кинулась к убийце, выставив скрюченные, словно когти, пальцы — добежать, вцепиться, выцарапать глаза — и получила свою порцию свинца в живот. Беженцы кричали от ужаса, рыдали женщины, один из бандитов, тот, с татуировками, дал длинную очередь, над головами. Пленники повалились ничком, изо всех сил вжимаясь в выскобленные до белизны доски. Два других украинца возились вокруг убитого — тот уже перестал дёргаться, — а Роман всё сидел, оцепенело, не шевелясь, боясь сделать хотя бы вдох. Не хотелось верить, что это происходит на самом деле — вот, сейчас, стоит только зажмурить глаза, а потом снова открыть, и кошмар рассеется, словно дурной сон, словно наркотическая галлюцинация, словно колдовской морок…

Кошмар не рассеялся, морок тоже. Романа грубо вздёрнули за рукав и направили к трапу — не к тому, по которому в трюм загоняли беженцев, а к другому, с поручнями из латунных, позеленевших от сырости прутьев, из тёмного, похожего на дуб, дерева. Ещё один тычок в спину, от которого он едва не скатился кубарем по ступеням — и вот они уже в длинном коридоре, по обеим сторонам которого тянутся двери кают, отмеченные нумерованными кругляшами. Что дальше — запихнут в одну из них и уж там примутся допрашивать по-настоящему? Пистолет больно врезался в лодыжку, и Роман подумал, что в тесной каюте проще будет его выхватить — а уж там будь что будет…

III

На этот раз дурные предчувствия не сбылись. Ни избиений, ни даже повторного обыска в каюте, куда затолкнули Романа, не последовало. Его усадили на табурет; сидящий напротив человек (не имевший нацистских и прочих татуировок и не сказавший ни слова матом, или на мове) объяснил, что поскольку их товарищ, владевший арабским, только что отбыл в мир иной, его обязанности отныне возлагаются на Романа. Это было не предложение, а констатация факта, а тон говорившего не допускал даже мысли о возражениях. Роман едва не спросил, откуда уверенность, что он обладает достаточной квалификацией — но вовремя прикусил язык, вспомнив, что именно такая должность, «переводчик», указана в краснокрестной карточке, вместе с языками, арабским, испанским и французским. Английский подразумевался по умолчанию; на нём и велась беседа, что ещё раз подтвердило догадку: собеседник, в отличие от других бандитов, не украинец и, скорее всего, вообще не имеет к стране «404» ни малейшего касательства. Акцент его указывал, скорее, на скандинавское, североевропейское происхождение, это Роман, со времён учёбы в МГУ увлекавшийся лингвистикой, определил вполне уверенно. Что ж, уже неплохо — раз этот тип здесь за главного, то с ним и нужно договариваться. Так что Роман кивнул — и осторожно осведомиться об условиях и, главное, сроках новой «службы».

В ответ Улоф (так звали «скандинава») усмехнулся. Стоящий за спиной Романа бандит (подельники называли его Микола) выматерился, но никаких «радуйся, что в живых остался» или «будешь делать, что скажут, иначе за борт!» не последовало. Пленнику объяснили, что поселят его в каюте с одним из украинцев, кормить будут вместе с ними, алкоголь так же не воспрещён и вполне доступен, в пределах разумного, разумеется. А вот о сроках, добавил Улоф говорить рано — работы много, только у побережья Сирии предстоит подобрать ещё как минимум, три группы беженцев, а подобрав — доставить их по назначению. Куда именно, он не уточнил, добавив, что на всё про всё уйдёт не меньше месяца, а после новый переводчик сможет отправиться куда захочет, и даже с приличной премией в кармане — если, конечно, будет добросовестно выполнять свои обязанности и не совать нос, куда не надо. Альтернатива была очевидна, что Улоф и подтвердил, ткнув большим пальцем за спину, в распахнутый по случаю жары иллюминатор.

На этом собеседование (или, всё же, вербовка?) и закончилось. Микола подтолкнул Романа к выходу — это уже был не жёсткий тычок раструбом пламегасителя, а вполне деликатный направляющий жест, — и оба по знакомому дубовому, с латунными поручнями, трапу вышли на палубу. Беженцев уже не было; трое матросов окатывали доски из брезентового шланга и шаркали по ним верёвочными швабрами. Драят палубу, подумал Роман — совсем, как в рассказах Джека Лондона или романах Мелвилла. Вот и выглядели они так, словно сошли со страниц «Морского Волка» и «Моби-Дика» — широкие парусиновые штаны разной степени потрёпанности, вязаные фуфайки на голое тело, распахнутые на груди безрукавки и фланелевые рубашки в крупную красную и синюю клетку. У многих на головах красуются широкие клеёнчатые шляпы с загнутыми впереди полями, так называемые «зюйдвестки». Всё это являло разительный контраст с обликом украинцев, и Роман снова задумался — куда же занесла его нелёгкая? Одежда — ладно, нацепить на себя можно любое тряпьё из бабкиного сундука — но как насчёт самого судна? Старомодные обводы корпуса, парусная оснастка, допотопная паровая машина… А стоило услышать и разговоры матросов — Роман вообще перестал что-либо понимать. Чтобы он, знавший пять языков, кроме перечисленных в документе — и не смог с ходу определить наречие, которым пользовались матросы? Явственно европейское, оно было похоже на испанский, но лишь похоже; многие слова были знакомы, словно надёрганы из разных языков, фразы складывались в нечто осмысленное, но всё равно — решительно непонятно… В конце концов Роман решил, что матросы говорят на некоем варианте эсперанто — что ж тем лучше, значит, проблем с освоением языка не будет… Удивительно другое: где судовладелец, грек, если судить по развевающемуся за кормой флагу, сумел набрать «эсперантоговорящую» команду? А заодно: с какого перепугу шайка хохлов, промышляющая торговлей людьми, выбрала для своих уголовно наказуемых операций не старый сухогруз, не списанный сейнер, из тех, что можно купить в любом средиземноморском порту буквально за гроши, а эту вот раритетную посудину, бросающуюся в глаза, ни на что не похожую, да ещё и нарушающую все мыслимые экологические нормы, что тоже не может не привлечь к ней лишнее внимание? Тут поневоле задумаешься… Впрочем, напомнил себе Роман, выводы делать рано — во всяком случае, пока он не увидит капитана, не поговорит с ним, не выяснит, что здесь, в конце концов, происходит? Ну, хорошо, пусть не с капитаном, пусть со старшим помощником, радистом, судовым механиком, наконец — должен же быть на этой странной посудине хоть один нормальный, вменяемый человек, способный объясниться на нормальном, вменяемом языке? Только вот — позволят ли ему такого человека найти и, тем более, заговорить с ним? Сомнительно, ох, сомнительно…