Борис Батыршин – Таможня дает добро (страница 32)

— Серж, а где сейчас твои друзья? Чем занимаются?

Это тоже была привычка — называть друг друга на «ты» в постели и на «вы» в иной обстановке, хотя бы и в соседствующей со спальней гостиной. Одна из тех милых привычек, которыми обзаводятся влюблённые парочки, и отказ от которых служит верным признаком того, что в отношениях что-то разлаживается.

Я откинулся на спинку постели, заложив руки за голову.

— Ну… а тебе правда хочется это знать?

Она смешно наморщила носик.

— Не очень. Если они, конечно, не собираются снова похитить тебя у меня.

— Обещаю, что по крайней мере, месяц я ни на шаг от тебя не отойду!

— Всего лишь месяц?

— Ну, ты же понимаешь, я Лоцман…

— Понимаю… — Тави наклонила голову, призывно провела кончиком языка по губам, выпростала левую ножку из-под простыни и провела розовым пальчиком по моим плечам, спустилась ниже — в глазах её прыгали шаловливые чёртики. — Тогда, может, не будем терять времени?

Безупречно гладкий ноготок оставил в покое густые заросли на моей груди, скользнул ниже, по животу, сдвинул в сторону складки ткани… Я совсем было собрался сдёрнуть простыню прочь и перевести общение в иную, куда более интимную плоскость — и тут внизу, у крыльца, выходящего на Мортирную улицу, брякнул дверной молоток.

— Да чтоб вас!.. — я едва сдержал не вполне цензурный оборот. — Кого это там нелёгкая принесла?

Тави, состроив гримаску, втянула ножку под простыню и в знак крайнего своего недовольства прикрылась простынёй по самый подбородок. Прошуршали по лестнице шаги, и спустя несколько секунд из-под двери высунулся уголок розоватого листка — телеграфная карточка.

— Ну вот, опять… — взгляд серых, полных упрёка глаз. — А говорил — ещё месяц…

Вместо ответа я пожал плечами, всем своим видом изображая глубокое, очень глубокое, бездонное раскаяние… а что, скажите на милость, ещё оставалось?

[1] Речь идёт о героине романа А. Грина «Блистающий мир».

IV

Очередной рабочий день Маячного Мастера острова Валуэр завершился более-менее обыкновенно. Проведя воспитательную беседу о вреде халатного отношения к вверенному имуществу, Казаков загнал двоих из трёх своих помощников (третий, не выдержав постоянных придирок, сбежал к Бонифатьичу на «Квадрант» палубным матросом) на башенку, отчищать от птичьего помёта маячные зеркала. Сам же, переодевшись и побрившись, отправился по тропинке вниз, к поселению. В последнее время он стал появляться там чуть ли не каждый вечер, чего раньше за ним не наблюдалось — хорошо, если раз заглянет раз в неделю, узнать последние новости и прихватить что-то, не включённое в список ежедневных поставок.

Впрочем, этот ларчик отпирался просто — дело было, конечно, в Вере Павловне, которая, не будучи больше вязанной необходимостью денно и нощно просиживать у постели Дзирты, получила время для знакомства с островом и его обитателями. Роль гида как раз и взял на себя Казаков — спускался вечером со своего утёса и устраивал для гостьи экскурсии.

В тот день они осматривали обломки корабля на рифах — и не просто осматривали издали, забравшись на прибрежные скалы, а добрались на них на маленькой надувной лодке, специально для этого прихваченной Казаковым из посёлка. Долго лазали среди деревянных обломков, рассматривали сгнившие канаты, булыжники и чугунные ядра, служившие некогда балластом. Вера Павловна посетовала, что в трюмах нет больше ничего интересного — ни сундуков, ни ржавого старинного оружия, ни остатков корабельных снастей.

Казаков немедленно объяснил, что всё это либо растащено поселенцами на сувениры, либо приспособлено к делу; то же немногое, что удалось сберечь от расхищения, передано в музей — и почему бы им сегодня же не посетить его?

Возражений не нашлось. В лагуну решили возвращаться по воде — Пётр сидел на вёслах; его спутница устроилась на кормовой банке и, прикрывшись кружевным зонтиком от лучей вечернего солнца (что, если честно, вовсе и не требовалось — зато придавало ей очарование тургеневской барышни, катающейся в лодочке по пруду в папенькином поместье), рассматривала проплывающие мимо берега. Плаванье не заняло много времени и обошлось без происшествий, если не считать попавшегося по дороге пляжа — с ослепительно белым коралловым песком, парой полотняных грибков и кучкой переселенческой молодёжи — причём женская её часть принимала водные процедуры топлесс, а то и вовсе без ничего. Зрелище это поначалу шокировало Веру Павловну (в Посту Живой соблюдали правила приличия, принятые в начале двадцатого века) — но уже спустя нескоолько минут оно стала поглядывать на крошечные бикини девушек без осуждения и даже с интересом. А под конец и вовсе заявила, что с удовольствием примерила бы что-то подобное… не столь откровенное, разумеется, более подходящее по возрасту. Казаков в полном замешательстве забормотал, что ей никак не дашь больше двадцати восьми, запнулся, побагровел от смущения и умолк. Вера Павловна — дама тактичная и хорошо воспитанная — сжалилась над своим гидом и напомнила о Брокгаузе и Ефроне, который тот обещал ещё во время памятной беседы у неё дома.

Пётр, обрадованный переменой темы, заверил что да, конечно, он всё помнит, и давно бы уже выполнил обещание, если бы не одна пустяковая мелочь: упомянутый энциклопедический словарь сейчас на Земле, в его московской квартире но есть одна загвоздка. Вот вернётся «Клевер», и тогда… правда, придётся подождать, буксир ходит на Бесов Нос через Зурбаган, а потом ещё оттуда надо добраться до Москвы — получается не меньше полутора-двух недель в обе стороны. Но если глубокоуважаемая Вера Павловна не хочет ждать так долго, — тут он выложил давно заготовленный козырь, — то почему бы ей не составить ему компанию в рейсе на Землю? Её присутствия для ухода за Дзиртой больше не требуется, девушка уверенно идёт на поправку — и если госпожа Борецкая не слишком торопится назад, в свой Пост Живой- то остаётся только дождаться «Клевера», который должен прибыть не позже, чем через двое суток.

Приглашение было с восторгом принято. Вера Павловна заявила, что всегда мечтала побывать на родине предков, увидеть своими глазами то, о чём раньше только читала в немногих вывезенных крымскими беженцами книгах. Только раньше такой возможности, и даже надежды, что она когда-нибудь появится, не было, зато теперь…

На этих словах нос надувнушки мягко ткнулся в дощатый пирс. Пётр, старательно изображая опытного морехода, вылез на берег, ухитрившись при этом не опрокинуть лодку и даже не свалиться в воду, окатив спутницу ещё одной порцией солёных брызг — как будто мало их её досталось во время недолгого морского перехода! — и они вместе направились в посёлок. Вера Павловна чинно продела ручку под локоть спутника; довольный донельзя Казаков разливался соловьём, описывая перспективы посещения Москвы — и оба не обращали внимания на взгляды колонистов, которыми те провожали парочку по дороге ратушу, где и находился музей.

На осмотр первого зала — небольшой комнаты, размерами уступающей спальне малогабаритной «двушки», в которой Казаков обитал в Москве, — ушло меньше десяти минут. Представленные здесь экспонаты относились к первым дням и основания колонии. Вера Павловна остановилась возле стенда с с фотографиями прибытия передовой партии колонистов, так называемых «квартирьеров» — высадка с «Клевера» и обустройство первого, тогда ещё палаточного лагеря. Казакову всё это напомнило сцены из его кээспэшно-студенческой молодости — те же весёлые молодые лица, гитары на плечах, костерки с висящими на них плоскими алюминиевыми канами, шест с двухсторонним указателем, на котором аэрозольным баллончиком с краской были выведены сакраментальные «М» и «Ж». Разве что, вместо брезентовых штормовок на переселенцах красовались яркие куртки, на смену брезентовым «абалакам» и станковым «ермакам» пришли камуфлированные «колбасы» из «Сплава» и их разноцветные импортные близнецы, а камера запечатлела на берегу отнюдь не пасторальные берёзки и камыши с осокой, а пальмы и каменные глыбы, занесённые коралловым песком… Что касается Веры Павловны — то она долго рассматривала фотки, на которых переселенцы по узким дощатым сходням вереницей спускались на песок, на горы ящиков, мешков и прочего скарба, наваленные в двух шагах от уреза воды — после чего со вздохом сказала, что и её предки, наверное, вот так же выгружались с севшего на камни «Живого» — перебирались на берег по узким дощатым сходням, перетаскивали небогатый скарб, который удалось захватить с собой в эвакуацию — а потом долго, очень долго стояли, не понимая, что им делать дальше, в этом чужом для них мире… Казаков хотел, было, возразить, что переселенцы острова Валуэр ни о чём таком не гадали — место для высадки «квартирьеров» было намечено заранее, обязанности каждого расписаны, действия продуманы, грузы тщательно отобраны — но его спутница уже отвернулась от стенда и направилась в соседний зал. Пётр пошёл за ней, предвкушая, как будет рассказывать про поиски на брошенном корабле (экспонаты второго «зала» были, по большей части, с него) — но женщина, едва переступив порог, замерла, как громом поражённая.

— Это что… это откуда? — она показывала на стенд, в котором под плексигласовым колпакомстоял череп. Очертаниями напоминающий те, что принадлежат «хомо сапиенс», он отличался от них массой режущих взгляд деталей — вытянутыми лицевыми костями, челюстными режущими пластинами, глубокими, непривычной формы глазницами и гребнями-наростами на височных долях, макушке и затылочной кости. В середине выпуклого лба зияло, словно пресловутый «третий глаз», круглое отверстие достаточного размера, чтобы в него можно было засунуть большой палец. От него в стороны по жёлтой от времени кости разбегались едва заметные трещинки.