Борис Батыршин – Скрытая сила (страница 4)

– Снято в разгар наступления на Столицу. – продолжал тот. – А это «Карачун», так он назвал свой шагоход. Хорошая была машина…

– Почему была? – спросил Виллим. – Сожгли, что ли?

– Не… – Сёмка отрицательно мотнул головой. – Он возглавил фланговую атаку через заболоченную низинку, ну и угодил в грязевую яму. Увяз по самую рубку, а тут сверху «виверны», стали поливать огнестуднем… Времени вытаскивать шагоход не было, пришлось перебраться на другую машину и уже на ней выводить роту из-под удара. А потом и вовсе не до того стало – инри откатились назад, драгуны за два дня продвинулись вёрст на двадцать, а «Карачун» так и остался в трясине. Отец посылал за ним механиков с гусеничным дампфвагеном – двое суток провозились, но так и не вытащили. Сняли всё, что можно, наверное, так до сих пор там торчит…

Запечатлённая на снимке боевая машина мало напоминала агрегат, который они видели на привокзальной площади. Угловатая, склёпанная из броневых листов рубка, украшенная чёрным имперским орлом, зубчатый диск пилы в левой конечности, револьверная пушка – в правой, закреплённая поверх предплечья руки-манипулятора. Виллим представил, как её снаряды дырявят хитин панцирей, как в один взмах располовинивают его бешено вращающиеся зубья циркулярной пилы – и подумал, что готов отдать всё, чтобы хоть ненадолго оказаться в рубке, за рычагами этой грозной машины, увидеть в смотровой щели боевых инрийских монстров, вдохнуть угольную копоть, пороховую гарь, ощутить кислотную вонь едкой пены налипшей на броню…

…впрочем, это ещё успеется – ведь именно за этим он и направляется сейчас в Академию, верно?..

Массивные стальные опоры «Карачуна» были по-птичьи выгнуты коленями назад – в отличие от человекообразных «ног» полицейского агрегата. Юноша определил, что машина относится к классу штурмовых шагоходов, составляющих основную ударную мощь сухопутных сил Империи.

– А это Ремер и его бойцы. – Семён протянул ещё две карточки. На верхней был изображён усатый черноволосый мужчина в панцергренадерской броне, с паровым ранцем мех- анцуга за спиной и воинственно вскинутым ручным огнемётом. Снимок был сделан на фоне дымящихся руин с увязшим в них арахнидом – точь-в-точь как те, мимо которых они недавно проходили. – Снято где-то здесь, в первые дни мятежа…

Виллим кивнул и стал рассматривать следующий снимок. Неведомый фотограф снял подчинённых зауряд-прапорщика марширующими вдоль ряда домов с островерхими крышами – после недолгих колебаний молодой человек узнал в них один из переулков, которые они миновали несколько минут назад.

– А что это они в масках? – спросил он. – Разве мятежники применяли в городе боевые газы?

– А я знаю? – Сёмка пожал плечами. – Может, наслушались о тех, кто задохнулся в Оврагах? Ремер лишний раз рисковать не будет, если велел надеть газовые маски, значит, к тому были причины. Переулки тут узкие, и когда заработали огнемёты, всё заволокло дымом – а тут ещё и кислотные пары, наверняка дышать стало нечем…

Виллим хотел сказать, что солдаты, запечатлённые на снимке, ещё не успели вступить в бой. В самом деле: амуниция и мундиры в полном порядке, без дыр, без следов сажи, грязи и копоти, да и шагают подозрительно ровными рядами – словно на плацу маршируют, а не собираются вот-вот вступить в бой. И карточка самого Ремера подозрительно походит на постановочную – слишком уж молодецки зауряд-прапорщик позирует на фоне дохлого арахнида, вряд ли в разгар боёв он стал бы отвлекаться на подобную ерунду… Но смолчал – в конце концов, не ему судить о том, что творится на войне, о которой он до сих пор только читал в газетах, или слышал от тех, кому пришлось побывать на поле боя…

От размышлений его отвлёк звонкий голос.

– Эй, студенты, пахитос не желаете? Лучшие, столичные, можно россыпью, можно сразу пачку! Спички тоже имеются, и бумага, и трубочный табак!

Виллим поднял голову. Перед ними стоял подросток весьма необычного вида. Одетый в брезентовый плащ и мешковатые штаны со множеством карманов, он стоял на забавных приспособлениях, прикреплённых к ногам – нечто вроде ходуль, сделанных из выгнутых дугой металлических полос. Физиономия улыбающаяся, довольная; причёску лучше всего описывало словосочетание «воронье гнездо». На боку у паренька висела на ремне плоская деревянная коробка – надо полагать с перечисленным товаром. От ходуль пахитосника исходил несильный, но неприятный запах то ли перестоявшейся помойки, то ли скисшего мясного бульона. Виллим, поморщившись, вопросительно глянул на спутника. Тот отрицательно мотнул головой.

– Не, я тоже не курю, отец запрещает. А ты, малый, не знаешь ли такого Томаша Кременецкого?

Вопрос был адресован юному разносчику. Тот весело осклабился в ответ.

– Кто же его не знает! Правда, сейчас Томаша в городе нет. Инри, чтоб им на том свете икалось, вырезали всю его семью, и он подался сначала к косинерам, в горы, а потом, говорят, прибился к казачьей части. Наши, как узнали, поначалу не поверили, но потом оказалось, что всё правда – воюет, и даже дослужился до капрала!

Виллим понимающе кивнул. Ему рассказывали, что «косинерами» называют потомков польских переселенцев, развернувших в отрогах Опалового Хребта настоящую партизанскую войну против захватчиков. Пахитосник, судя по акценту, тоже был из поляков и, подобно прочим своим землякам, унаследовал от предков со Старой Земли стойкую нелюбовь к казакам.

– Не до капрала, а до фельдфебеля. – сказал Сёмка. – Он у меня во взводе был, моим заместителем. И ещё один бывший пахитоскник, Янек Махульский, тоже Туманной Гавани. Оба воевали – дай бог каждому, хотя и пшеки…

– По-вашему, поляки сплошь слабаки и трусы? – возмущённо вскинулся мальчишка. – Да у нас, если хотите знать, наши…

Он осёкся, не закончив гневную тираду.

– Так вы, пан студент, из «кузнечиков»? – теперь в его голосе звучало неподдельное уважение. – Рассказывают – ваши крепко наподдали синерожим нелюдям на подступах к Столице!

– Было дело. – согласился Сёмка. – Правда и без потерь не обошлось. Только в моём взводе семеро раненых и трое погибших. А от Густава Йоргенса – был у нас такой, с Китового Архипелага, – так и вовсе одни косточки остались, и те кислотой изъеденные. Попал под плевок арахнида, страшное дело…

– Ясно… – пахитосник поправил ремень своего лотка на плече и сделал шаг назад. Из-за прицепленных к ногам «прыгунцов» он получился вдвое длиннее, чем у самого высокорослого человека. – Раз вы, пан студент, и правда, из «кузнечиков», да ещё знаете Томаша с Янеком – любой пахитосник в Туманной Гавани вам друг! Ежели понадобится помощь – спросите на углу Тополиной Зденека, меня тут всякий знает.

Он весело осклабился.

– А курить, шановний пан, советую начать. Отца, конечно, надо слушать, но какой же вы жолнеж, коли не курите? А я для вас всегда наилучшие папиросы раздобуду и трубочный табак, только скажите!..

И, взмахнув на прощанье рукой, огромными прыжками унёсся вдаль по переулку.

III

Виллим стоял, опершись на перила балкона. Город лежал перед ним – с четвёртого этажа жилого корпуса (его, как сообщил служитель, разводивший новичков по выделенным им спальням, именовали Дормиторием) просматривался внутренний дворик с фонтаном, часть Латинского Квартала с примыкающими к окружающей его стене городскими переулками (теми самыми, где бравый зауряд-прапорщик Ремер и его бойцы встретили первую волну арахнидов городские переулки), да высился на горизонте зубчатый гребень Опалового Хребта. Если перегнуться через ограждение и, вывернув шею, посмотреть влево, то можно увидеть выглядывающую из-за стены Дормитория угрюмую, сложенную из грубо отёсанных каменных блоков башню Гросс-Ложи. Там, как сообщил всё тот же служитель, у них будут проходить занятия по Алхимии и ТриЭс. Виллим в который уже раз подумал, что будет, если его способностей окажется недостаточно? Семёну-то хорошо, ему, по его же собственным словам, дал рекомендацию учёный магистр, владевший премудростями этого таинственного искусства не хуже инри, – но его-то, Виллима практика во владении им до сих пор сводилась лишь к робким попыткам воспользоваться «контактным слизнем»! Офицеры из отцовского окружения все до одного умевшие пользоваться этим приспособлением, охотно демонстрировали юноше свои способности, объясняя заодно, что офицеру, в особенности, штабному или пилоту, без них не сделать и шага. Юноша пару раз попробовал прилепить на лоб зеленоватую полупрозрачную блямбу и даже ухитрялся, сосредотачиваясь до предела, добиться того, чтобы картинка на круглой стеклянной пластине отзывалась на его мысленные приказы. Но – хватит ли этого, чтобы одолеть академический курс ТриЭс? Вот разочарование- то будет, если нет…

А кое-кто, пожалуй, обрадуется – например тот же камер- юнкер барон фон Тринкеншух, полагавший подобные занятия неподобающими для отпрыска аристократического семейства. Другое дело – верховая езда, фехтование и, в особенности, придворный этикет, премудрости которого он старательно вбивал в многострадальную виллимову голову.

Позади, за приоткрытой балконной дверью, что-то грохнуло – видимо, упал на пол один из толстенных томов, извлечённых из дорожного кофра парнем, занимавшим кровать с права от той, что досталась Виллиму. Раздался взрыв смеха, посыпались язвительные советы, заскрипели по каменному полу передвигаемые кровати. Всего в спальне их было десять, по числу обитателей, и на одной из них Виллим с удовольствием вытянулся, едва успев поставить чемодан. Им с Сёмкой повезло – они прибыли раньше остальных и заняли места у широкого, в половину стены, витражного окна, и теперь прочие обитатели спальни препирались, передвигая тяжеленные дубовые кровати в попытках расставить их поудобнее. В общем хоре явственно различался голос Семёна обещавшего разбить нос всякому, кто покусится на их места. Судя по ответным репликам соседи оценили уверенный тон и крепкое телосложение бывшего взводного «попрыгунчиков», и более попыток не предпринимали.