Борис Батыршин – Последний цеппелин-3 "Сила на силу". Книга первая. (страница 22)

- Но как же тогда…

Доцент выглядел теперь озадаченным.

- Давайте поступим так. Мы выгрузим ваши ящики – со всей аккуратностью, не сомневайтесь! – потом скоренько сгоняем за огнеприпасами, а кода вернёмся, я вас отпущу. Ещё и сопровождающих дам с винтовками, чтобы вас больше нигде не задержали!

- Погодите, мистер офицер!...

Мезенцев обернулся - молодой человек в клетчатой твидовой куртке и высоких, шнурованных, ботинках. На шее у него болталась фотографическая камера в деревянной коробке.

- Прости… кхе… сорри!

И зашёлся в кашле, прикрывая рот большим, тоже клетчатым платком.

- Вы англичанин?

- Да, англичанин. – ответил незнакомец, справившись с приступом. – Джордж Тауни, репортёр. На Сомме был отравлен газами, долго лежал в госпитале. Потом демобилизован, устроился в «Дейли Мэйл». Поскольку знаю русский – послали сюда, в Петроград, репортёром.

По-русски он действительно говорил отлично, если не считать акцента.

- Вы, как я понял, собираетесь поехать по городу? Может, возьмёте меня с собой, много места не займу. Понимаете, нужны кадры для репортажа, а здесь я уже всё видел…

И постучал пальцем по фотокамере. Мезенцеву уже приходилось иметь дело с репортёрами, правда, американскими, а потому на просьбу англичанина он отреагировал вполне благосклонно.

- Отчего бы и нет, мистер Тауни? У вас будет достаточно материалов для ваших репортажей. Говорите, воевали?

- Да, начальником пулемётной команды.

- Значит, с «люськой» справитесь. А ещё придётся немного поработать. Вы не против?

Репортёр помотал головой.

- Вот и отлично! Помогите разгрузить машину, потом полезайте в кузов, и поехали!

Десять минут спустя «Фиат» тарахтел по мостовой. Дружинники улеглись на крылья, выставив перед собой винтовки с примкнутыми штыками, англичанин устроился в кузове, оперев пулемёт сошками на крышу кабины – фотокамера по-прежнему висела у него на шее. Со стороны Охтинской слободы вырастало над крышами багровое полотнище зарева, в соседних кварталах раздавалась перестук винтовок, пулемётная трескотня и взрывы ручных бомб. А один раз низко, на уровне крыш пронеслась, пронзительно визжа, пара боевых «стрекоз», и английский репортёр, вместо того, чтобы полоснуть по крылатым гадинам очередью, целился в них из своей фотокамеры и громко ругался от восторга, радуясь отличным кадрам.

«Третий день уличных боёв… - думал Мезенцев, едва удерживаясь в нещадно трясущейся кабине.- Третий день пожаров, смертей, яростных схваток. Что-то будет дальше? Может, и правда, этот чудаковатый приват-доцент отыщет своё чудодейственное средство, и тем, кто дерётся сейчас на улицах Петрограда, станет чуточку полегче? Увы, подобные чудеса случаются разве что, в романе футуровидца Герберта Уэллса, где кровопийцы-марсиане, захватившие Землю, в одночасье передохли от банальной инфлюэнцы. В газетах писали, что незадолго до начала Нашествия в Европе началась эпидемия «испанского» гриппа – может, хоть эта зараза их остановит? А пока… что ж, пока придётся уничтожать нелюдей и их «арахнидов» трёхдюймовыми снарядами и прочими огневыми средствами, коих на складах слава богу, запасено предостаточно. Кстати, может получится выпросить вдобавок к боеприпасам ещё и парочку огнемётов? Против нелюдей, постоянно лезущих в ближний бой, и их «арахнидов» это оружие должно быть особенно эффективно…»

Налёт «стрекоз» оказался единственным - больше никаких неприятностей с Мезенцевым и его спутниками не приключилось. уже спустя полчаса они перетаскивали с баржи, пришвартованной возле Николаевского моста в грузовик ящики со снарядами и ручными гранатами и винтовочными патронами. Выдали и огнемёты в количестве двух штук – к удивлению лейтенанта, без малейших возражений. К огнемётам прилагались три плоских бака с горючей смесью и пару металлических бутылей со сжатым газом азотом – на горлышках у каждой имелись манометры в круглом эбонитовом корпусе. И то и другое выкрашенное в серый цвет, с белыми надписями готическим шрифтом - огнемёты были германские, системы Kleinflammenwerfer М. 1915, старого образца, выпускавшиеся до шестнадцатого года. Мезенцеву, офицеру сугубо флотскому, это оружие система было незнакомо совершенно. К счастью, в брезентовой сумке с принадлежностями нашлась потрёпанная же брошюрка-инструкция. Она, конечно, была составлена на немецком языке, которым лейтенант владел в пределах гимназического курса, но кое-что разобрать всё же удалось – по большей части, благодаря приложенным к тексту схемам и изображениям отдельных узлов устройства. Из описания следовало, что баки следует перед использованием заполнять горючей смесью через особую воронку. Шарообразный же баллон с газом, предназначенным для выбрасывания огненной струи, требуется предварительно подкачивать азотом из бутыли с манометром до тех пор, стрелка прибора не покажет давление в двадцать три атмосферы.

Брошюру с инструкциями Мезенцев изучал на обратном пути, сидя в кабине грузовика. Машину нещадно трясло, освещение оставляло желать лучшего – уличные фонари не горели, а в карманном жестяном фонарике Мезенцева села батарейка, и нить накаливания еле-еле тлела оранжевым. Тем не менее, он узнал достаточно, чтобы обучить других бойцов из в «дружины товарища Павлова» (как-никак, мастеровые, к механике привычны). некоторые навыки в механике. В брошюрке, была указана рабочая дальность огнемёта – двадцать два метра (все характеристики были приведены по принятой в Германии метрической системе), а так же масса в полностью заправленном горючим и газом состоянии, чуть меньше тридцати пяти килограммов. Мезенцев порадовался, что не ему придётся таскать тяжеленную, опасную для владельца штуковину - и тут же непоследовательно подумал, что надо бы зажать один из «фламменверферов» точно так же, как он собирался зажать выцыганенный у кондуктора на барже «Льюис». Тот пулемёт, который они взяли в дружине (с ним сейчас обнимался в кузове английский репортёр-фронтовик) всяко придётся вернуть…

Дело в том, что по дороге Мезенцеву пришло в голову, что пора бы на время расстаться с «товарищем Павлом» и его подчинёнными. Пока стрелки и англичанин грузили боеприпасы, он успел поговорить с охранявшими баржу солдатами, и их командиром – совсем юным прапорщиком в кожанке, какие носили авиаторы и офицеры автоброневых команд. Прапорщик-то и сообщил, что за четверть часа до прибытия Мезенцева с его грузовиком, подъезжал вестовой из штаба на мотоциклетке, передал пакет и сообщил на словах, что дела несколько поправились: моряки-кронштадтцы ударили нелюдям во фланг, со стороны Охты. Подошли по Неве на миноносце и барже, сбросили на берег десант с двумя горными орудиями, и сейчас сильно теснят синерожих. Так что, сказал, жизнерадостно улыбаясь, прапор, у вас на Литейном будет тихо, до утра нелюди точно не сунутся. И отдохнуть успеете, и позиции укрепить, чтобы встретить новый накат, который рано или поздно наверняка последует. В Гатчине, поведал прапор, понизив для пущей важности голос, опустились с неба две громадины, вроде летающий островов – гораздо больше любого цеппелина, полверсты в поперечнике каждый – и сейчас с них сгружаются пешие бойцы и десятки боевых пауков. На вопрос Мезенцева – откуда он это знает, если дело происходит в Гатчине, а сам прапор тут, в центре Петрограда - владелец кожанки ответил, что к Гатчине послали два гидроплана на разведку. Один из них нелюди сбили, зато со второго успели всё разглядеть и вернулись невредимыми, с ценными сведениями. «Вот тут, на Неве, и садились, возле самого моста! Пилот в штаб уехал, а моторист остался при гидроплане. Ежели не веришь, сам глянь – вон он, пришвартован к другому борту баржи! Мы его подтащить помогли, закрепили канатами, а моторист нам всё и рассказал. Сейчас он спит, умаялся, болезный…

За баржей, со стороны реки, действительно покачивался на волнах похожий на лодку с крыльями гидросамолёт М-5. Мезенцев поблагодарил собеседника за важную информацию и полез в кабину, прикидывая, как бы уговорить «товарища Павла» предоставить ему отпуск часов на десять. Пожалуй, согласится, решил лейтенант – ведь если сведения о десанте со стороны Охты верны, на Литейном должны уже об этом знать. И если сослаться, к примеру, на крайнюю усталость, приступ застарелой хвори, от которой в глазах двоится и голова идёт кругом, а так же на необходимость срочно разыскать и принять лекарство – «товарищ Павел» вполне может на это купиться. Тем более, что дезертировать лейтенант не собирается, а вот посмотреть, что там на самом деле затеял доцент со своими научными приборами очень даже имеет смысл. Мезенцев и сам не смог бы объяснить, отчего эта мысль так запала ему в голову – знал только, что непременно должен поступить именно так.

Когда грузовик свернул на Литейный, лейтенант затормозил, отправил вперёд обоих стрелков с приказом разведать, нет ли дальше по проспекту какой-нибудь угрозы. Сам же вместе с англичанином отложил в сторону «Льюис», огнемёт, запасной бачок с горючей смесью, газовую бутыль и полдюжины рубчатых, похожих на шляпные картонки, патронных дисков - и тщательно укутал всё это добро брезентом, привалив для верности сверху парой досок. На вопрос репортёра - что это задумал господин офицер? – Мезенцев изобразил загадочную ухмылку и в свою очередь поинтересовался: не передумал ли мистер Тауни, по-прежнему ли он намерен искать эффектные материалы для своих репортажей? Если не передумал, то пусть едет вместе с ним и доцентом, которого они сейчас заберут с собой - сенсация гарантирована…