Борис Батыршин – Мартовские колокола (страница 57)
Костры обыкновенно в морозы разводили для обогрева прохожих – по распоряжению московского градоначальника. На углах перекрестков, возле тротуаров для этого стояли решетки из железных прутьев; дрова же частью доставляли владельцы соседних домов, а частью – добывались с проезжавших мимо возов с дровами. Возчики по команде городового, а то и просто по просьбе греющихся возле огня, не отказывали сбросить с воза несколько поленьев.
Обыкновенно возле уличного костра маячил заиндевевший городовой; возле него – несколько съежившихся калачиками бродяжек в тряпье, с головами, укутанными вместо башлыка невообразимыми бабьими платками. Тут же – стайка вездесущих мальчишек и мерзнущие дворовые псы с поджатыми хвостами. Компании эти не мешали прохожим ненадолго останавливаться, чтобы мимоходом погреться. Городовой в таком случае зыркал на обычных «обитателей» перекрестка, и те, даже псы, послушно раздвигались, давая место новоприбывшим. Грелись у костров и легковые извозчики; по ночам конные разъезды свозили сюда подобранных пьянчужек.
Варенька с утра была взволнована – начавшийся снегопад грозил сорвать задуманный неделю назад поход на каток, в компании Марины Овчинниковой и мальчиков – Николки, кузена Сережи и, конечно, Ивана. Когда с утра снегопад особенно разошелся, девочка готова была расплакаться; однако же когда в просветах между облаками засинело небо, а сплошная стена снежных хлопьев сменилась редкими снежинками, Варя несколько воспрянула духом. До встречи на Чистых прудах оставалось всего ничего, и девочка принялась листать позаимствованную у тети Нины книгу «Зимние забавы и искусство бега на коньках с фигурами» некоего Г. М. де Паули, преподавателя гимнастики военно-учебных заведений Петербурга. Автор приводил замысловатые картинки сложных фигур, которые предписывалось выделывать «катальщикам»; тут же он уверял, что «катание на коньках является самым «приличным и полезным зимним удовольствием», которое, составляя забаву юношей, «воодушевляет нередко веселость и людей взрослых, возбуждая участие в самих зрителях».
Интереса к книжке хватило ненадолго; вскоре она была отложена, и Варя принялась вспоминать прошлогодние зимние забавы. Они с Мариной и другими ученицами по гимназии не пропускали тогда ни единого ясного денька – катание на коньках входило в моду, и катки на Патриаршем пруду, на Чистом, Красном и, конечно, в Зоологическом саду были полны. По воскресеньям там для привлечения публики даже проводили соревнования – победителю полагался серебряный жетон на бесплатное посещение катка в течение месяца, коробка конфет или большая обсыпная булка.
Варя вдруг всплеснула руками и метнулась в гардеробную. Вскоре оттуда донесся звонкий голосок – невесть куда запропала меховая шапочка, совершенно необходимая для катания на коньках всякой приличной барышне. Фасон шапочки был придуман специально для зимней забавы великой княгиней Александрой Иосифовной – и с тех пор они стали неизменным аксессуаром на катках для «достаточной публики» Москвы и Петербурга.
К поискам присоединилась маленькая Настя; общими стараниями шапочка наконец нашлась. Не успело пройти и четверти часа, как в дверь позвонили, и с мороза ввалилась Марина Овчинникова – замерзшая, краснощекая, с коньками, стянутыми ремешком. Ваня с Николкой остались с извозчиком, и Марина тут же принялась шуметь на подругу за то, что та копается сверх меры.
Наконец суета улеглась; Сережи, задерживавшегося в корпусе, решено было не ждать, и барышни, вслед за Николкой, явившимся напомнить, что-де «неплохо было бы поторопиться, а то мы совсем замерзли сидеть», вышли на улицу…
На Чистом пруду играла музыка. Полковой оркестр под двускатным дощатым навесом выводил венские вальсы; темнело в феврале рано, и с пяти часов пополудни по краям катка и аллеям, вдоль бульвара загорелись газовые фонари. Градоначальство который уже год собиралось устроить на бульварах и по всему центру электрическое освещение – уже шесть лет желтоватые новомодные лампочки освещали сад «Эрмитаж», а в дни коронации государя Александра III площадь вокруг храма Христа Спасителя была подсвечена двумя сотнями дубовых фонарей. Моде на электричество и гальванизм последовал и театр Корша в Камергерском переулке[63]; первой освещенной новым способом улицей стала Тверская.
До Чистого пруда новые веяния тоже добрались – с декабря позапрошлого, 1885 года каток освещался электричеством. Однако вдоль бульваров двадцать лет стояли еще газовые фонари. Но и сюда проник дух европейского машинного прогресса – Городская дума выделила в прошлом году немалые суммы на новейшее изобретение венского химика Карла Ауэра, и теперь яркое сияние «ауэровских колпачков»[64], раскаленных пламенем светильного газа, разгоняло мрак над бульваром. Рабочие, «хожалые по фонарям», суетились возле столбов со своими лестницами и пальниками; они сноровисто поднимались на столбы, запаливали один за одним фонари, опоясывая каток гирляндой бледных в подступающих сумерках огней.
Через пруд были протянуты шнуры с разноцветными флажками; они весело колыхались над головами катающейся публики, создавая даже и в обыкновенные дни атмосферу праздника. В воскресенье народу было особенно много – по льду скользили взявшиеся за руки парочки, стайки барышень; между ними носились гимназисты в шинелях с подоткнутыми полами. Всякий раз, когда оркестр менял ритм, круговорот катающихся, подчиняясь ему, ускорял либо замедлял свое вращение по большому кругу Чистого пруда.
В середине был устроен островок из утрамбованного снега. Вокруг него были расставлены скамейки – можно было отдохнуть, подтянуть ремешки на коньках или съесть сайку, купленную в одном из ларьков, стоящих по углам ледяного овала. Напротив веранды с оркестром виднелся буфет – там из огромных самоваров непрерывно разливали чай; здесь же можно было купить бутерброд с вязигой или икрой, бутылку пива. Хлебное вино, да и вообще крепкое, на катке не продавали; служители в громоздких тулупах следили, чтобы на льду не затесалось пьяных, которые могли бы потревожить публику.
Одного из таких бедолаг как раз и вышвырнули служители – пьяный, судя по виду, то ли мастеровой, то ли возчик, отчаянно выдирался из крепкой хватки, хотя и сам, наверное, не смог бы объяснить, какой нечистый понес его на лед, в толчею хорошо одетых господ и барышень в шубках и с непременными муфточками.
Вытащив нарушителя за пределы освещенной площадки, служители, оглянувшись – не видит ли кто? – наскоро надавали бедняге по шеям, и тот пошел прочь, утирая юшку из разбитого носа и вполголоса понося «христопродавцев». Громче не решался – шагах в двадцати, на бульваре, бдил городовой.
– Вот так у нас повсюду! – горячо говорил Володя Лопаткин, провожая взглядом измордованного беднягу. – Пока чистая публика, эти господа со своими содержанками катаются под музыку – простой народ получает пинки и идет заливать горе в кабак! Вы-то должны понимать меня, Виктор!
Виктор кивнул. Понятно, кто бы спорил… хотя, скажем, бомж или гастарбайтер, рискнувший выползти в поддатом виде на лед платного катка Москвы 2014 года, пожалуй, не отделался бы разбитым носом. Впрочем, Лопаткину об этом говорить незачем. Единственный из студентов-народовольцев, кто знал о «гостях из будущего», Лопаткин впитывал любое их слово, как сухая земля – капли влаги. Но, к сожалению, в сочетании с пристрастием студента к кокаину эта страсть имела весьма неприятные последствия. С некоторых пор Виктор боялся отпускать куда-то одного Володю, а если надо было отлучиться по делам (например, в Питер, по вызову Геннадия), то он принимал меры, чтобы студент за время его отсутствия был под присмотром кого-то из своих.
Иначе никак: поди угадай, где очнется Володя от кокаинового дурмана и что наплетет в припадке революционного энтузиазма – и, главное, перед кем будет толкать эти речи. Дрон уже предлагал пристукнуть Лопаткина, а тело притопить в канализации, чтобы не выболтал чего не надо. Однако у Геннадия были на студента свои планы, так что приходилось пока опекать его, старательно скрывая глухое раздражение.
– …Как можно смотреть на это спокойно? – бормотал Володя. – И как можно мириться с такими несправедливостями? Когда народ голодает и мучается во тьме бесправия!..
«Что-то он разошелся, – обеспокоенно подумал Виктор. – Как бы не кинулся на кого… может, зря я ребят не взял? А то придется крутить друга Володеньку в одиночку…»
– Я вас понимаю, друг мой, и, поверьте, совершенно с вами согласен, – поддакнул он, прихватив Лопаткина под локоть. – Но вам лучше проявлять осторожность. Вы опрометчиво даете выход вашему гневу – праведному и святому, разумеется, но это может привлечь внимание сатрапов.
Лопаткин остановился и в упор уставился на собеседника. Глаза у него были глубоко запавшими и красными, в крошечных ниточках лопнувших капилляров. Студент все время облизывал губы – сухие, обметанные, красные по уголкам, нервически дергающиеся.
«Как вампир, – отрешенно отметил Виктор. – Сейчас кинется. Чеснок надо с собой носить, вот что…»
– Я только и слышу от вас – «осторожность», «сдержанность», «ожидание»! А я так не могу, понимаете, не могу! Каждый раз, когда я вижу, как кто-нибудь из этих негодяев проезжает по улице, я готов броситься под колеса их карет – просто так, без бомбы, чтобы хоть на секунду задержать их, помещать пить кровь из моего многострадального народа!