Борис Батыршин – Мартовские колокола (страница 36)

Геннадий очнулся от своих мыслей.

– К Волкову кладбищу, любезный, – ответил он извозчику. – Только сначала заедем в похоронную контору: венок надо купить.

– Так это надо на Растанную! – обрадовался кучер. – По Лиговке, потом свернем. Там все, которые на Волковом хоронят, завсегда венки берут…

Железные ободья глухо застучали по торцевой мостовой. Это особая питерская выдумка, подобной которой в Москве не сыскать: своего рода «уличный паркет». На главных улицах и по направлениям царских проездов мостовые выкладывали из шестигранных деревянных шашек на деревянном настиле. Геннадий не раз наблюдал, как рабочие вырубали эти шашки по особому шаблону из напиленных деревянных кругляшей. Потом скрепляли железными шпильками, замазывали газовой смолой и посыпали крупным песком. Ступать по торцу было мягко, да и лошади не разбивали на нем ног; что до езды, то она выходила куда тише, чем по булыжной мостовой. Однако, судя по рассказам извозчиков (охотно пускавшихся в объяснения по всякому поводу), торец недолговечен, а также служит рассадником грязи и дурного запаха, впитывая навозную жижу и становясь скользким при долгих дождях и гололеде.

На подъездах к кладбищу стали попадаться группки людей. По большей части это были пешеходы, в основном студенты, курсистки, люди постарше, интеллигентской наружности, в массе своей дурно одетые. Городовые на перекрестке беспокойно переминались под мелким дождиком, оглядывая проходящих.

– Кого хоронят, господа хорошие? – обернулся к седокам кучер. – Вроде и не говорили, что кто-то важный преставился…

– Да не хоронят, любезный, – ответил изрядно озябший Радзиевич. – Сегодня двадцать пять лет, как скончался Николай Александрович Добролюбов. Вот эти люди и пришли почтить его память. Не слыхал небось о таком?

Кучер помотал головой.

– Великого ума человек – и все думал о бедах простого народа, – наставительно продолжал студент. – Запомни, голубчик, и вот тебе пятак сверх уговора – выпей на добрую память о Николае Александровиче.

Кучер принял монету и перекрестился.

– Ха-а-ароший, видать, был господин… – и остановил пролетку. – Все, господа, приехали, дальше – сами видите, ходу нет. Сколько народу-то, тыщи…

Толпа у кладбища и правда собралась изрядная – люди все подходили, и поодиночке, и группками по три-четыре человека.

Со скрипом опустился полосатый шлагбаум. За ним маячила редкая цепочка полицейских чинов – дальше не пускали. Стояли, видимо, давно: Геннадий обратился к маленькой остроносой курсистке с пышным венком из хвои и брусничных листьев. И та пояснила, что полиция после долгих переговоров пропустила к могиле делегатов с венками, а оставшаяся перед кладбищенскими воротами толпа то принимается петь «вечную память», то отпускает обидные шутки в адрес полицейских чинов.

Геннадий с Янисом явились к самому финалу действа: делегаты показались из ворот, и толпа, не расходясь, двинулась по Растанной. Впереди раздался возглас: «К Казанскому!» Геннадий увлек Яниса в сторону, на тротуар: на их глазах молодые люди в студенческих шинелях образовали живую цепь и, охватив ею голову толпы, двинулись вперед. Янис подтолкнул спутника, указывая на группку впереди.

Геннадий вгляделся – да, это те, ради кого они и явились на кладбище в этот промозглый день. Спасибо электронным архивам – перебрав все возможные способы выйти на нужных людей (Бронислав Пилсудский, к которому они и ехали в Петербург, был в отъезде, в Варшаве), Геннадий обратился к испытанному в фантастической литературе методу – выяснил, где интересующие их лица окажутся наверняка. 29 ноября (по старому стилю, разумеется) Союз студенческих землячеств, в которые входили представителями Новорусский, Ульянов, Шевырев, Лукашевич – все будущие «первомартовцы», – решил выступить политически и приурочил это к 25-летней годовщине смерти Добролюбова. Демонстрация должна была состояться – и состоялась! – здесь, на Волковом кладбище.

И вот теперь, во главе живой цепи, взявшись за руки, шагали молодые люди, смутно знакомые Геннадию по черно-белым снимкам из полицейских архивов, не раз мелькавшим в исторических трудах. Вот Новорусский, Осипанов… а этот бледный кудрявый студент?

Геннадий вспоминал: «Его бледное лицо с глубокими темными глазами производило неизгладимое впечатление выражением упорной воли, недюжинной нравственной силы и большого ума…» Александр Ульянов? Точно, он…

Толпа миновала Николаевский вокзал, поравнялась с домом учительской семинарии. Испуганные прохожие жались к стенам: вот взвод кадетов-мальчишек на прогулке под присмотром огромного усатого дядьки-фельдфебеля. Вот подвыпившая компания, только что высыпавшая из ресторации: женщины громко смеются, мужчины машут руками…

Из-за угла, от вокзала, вынеслись конные, с пиками наперевес. «Казаки! Казаки!» – загомонили в толпе. Те приближались: бородатые лица, флажки на древках, оскаленные морды лошадей, роняющих на мостовую клочья пены. Геннадию подумалось: нет, и в этом предки были, похоже, умнее нас – эти кони пострашнее омоновцев с их щитами и дубинками. Кстати, и на Болотной площади в 2012-м тоже была конная полиция, и от нее либералы-демонстранты бежали сломя голову.

Янис и Геннадий остановились. Обоим стало жутко, любопытно и восторженно-радостно – грохот копыт накатывал волной. Казалось, верховых уже ничто не удержит – подобно неудержимому приливному потоку, казаки сметут живую цепь. Но всадники сдержали размах коней; встав в двух-трех шагах, они крутились на месте, угрожающе размахивая пиками и нагайками, но никого не трогали. Люди из толпы – у кого сдали нервы – попытались вырваться и бежать; но куда? Слева подпирала Литовская канава, сзади и спереди – казаки, а справа высоченный забор и закрытые ворота учительской семинарии. Геннадий запоздало сообразил, что демонстранты оказались в умело расставленной ловушке. «Теперь только автобусов и автозаков не хватает, – подумалось ему. – Сейчас конные рассекут толпу, потом выбегут шустрые ребята с дубинками и щитами и примутся отделять по три-пять человек и запихивать в автобусы…»

Ничего такого не последовало. Казаки оставались на местах; группы демонстрантов, постепенно успокоившись, стали выбираться за оцепление. Им не препятствовали, не давая только отделяться кучками больше чем по пять человек. Неизвестно откуда появились одинаково одетые усатые люди; они внимательно осматривали уходящих и время от времени подбегали что-то сказать казачьему офицеру. Тот кивал, но ничего не предпринимал – демонстранты все так же продолжали утекать сквозь ряды казачков.

Увидав, как группка, в которую входил и Ульянов, миновала кордон, Геннадий, увлекая за собой Яна, решительно пошел по направлению к всадникам – нельзя было упустить с таким трудом найденных народовольцев…

Хорошо в Москве после петербургской слякотности! Никаких мостовых в стылых лужах; никаких черных, безлистных веток, похожих на руки обугленных скелетов, на фоне свинцового, сыплющего моросью неба.

Ветки укрыты подушечками пушистого снега; небо морозно-голубое, яркое солнышко играет на льдинках. И синицы – скачут вперемешку с воробьями по грязным сугробам на обочинах. А вот и снегири…

– Знаешь, Сереж, – сказала Ольга, пряча ручки в муфту, – а у нас я снегирей ни разу не видела. Синиц – было дело, в санатории, в Тучково. А снегирей – только в кино. А у вас их вон, больше чем воробьев!

Девушка прижималась к жениху, опасаясь вывалиться из узкого – и кто такой придумал? – возка. Полозья свистели по снегу – к морозцу. Снег выпал в Москве в середине ноября да с тех пор так и держался, избавив горожан от мучительного межсезонья с его слякотью и пронзительными ветрами.

Возок принялся карабкаться в горку. Вот на тротуаре – высокий, монументального вида городовой; увидев офицера, он не спеша берет под козырек. Мимо проезжают вниз порожние сани, навстречу – другие, тяжело груженные. На них желтеют новенькими лыковыми лаптями бородатые деревенские дядечки в суконных колпаках и армяках, подвязанных веревками. Тощие тулупчики накинуты поверх, нараспашку, не в рукава – так сподручнее. Вот лошадь споткнулась, заскользила нековаными копытами на взгорке – мужики живо соскочили, поскидав тулупы, и принялись толкать груженые сани. Их благородие благосклонно посмотрели – правильно, нечего дорогу преграждать! Деревенские, поймав на себе взгляд начальства, оставили сани и скинули колпаки, испуганно кланяясь.

Со стороны Вознесенской церкви донесся благовест. Городовой, сняв шапку, размашисто перекрестился и вздохнул – глубоко и облегченно. Ему спокойно – с поста на углу Вознесенки и Токмакова переулка все видно, все слышно; жизнь вокруг нерушима и неколебима, как и положено ей быть под сенью веков, осиянных имперским двуглавым орлом и малиновым перезвоном церквей.

– Не удивляюсь насчет снегирей! – усмехнулся Никонов. – У вас там столько автомобилей, что непонятно, как из Москвы еще и голуби-то не разлетелись.

– Хорошо бы, – поморщилась Ольга. – Крысы летучие, только зараза от них…

Никонов с Ольгой возвращались после недельной поездки в столицу: только расставшись с больничной койкой (а заодно и с чудесами двадцать первого века), лейтенант спешно отправился в Петербург. Его давно уже ожидало начальство – с обзором предложений по минно-гальванической части, внесенных со времен еще Крымской войны, – с указанием, какие работы проведены и какие средства на это потрачены. Но вместо означенного документа Никонов положил на стол начальству настоящую бомбу. Пятьсот страниц развернутого доклада – подробный, составленный во всех деталях план по реформации минного дела в Российском флоте; отзывы знатоков минного и гальванического дела тоже прилагались, причем самые благоприятные.