Борис Батыршин – Крымская война. Соотечественники (страница 9)
И как все это прикажете понимать?
За окном по улице клубилась пыль. Сотни ног в солдатских ботинках с обмотками, в разбитых сапогах, мелькают опорки, бессарабские чувяки, татарские кожаные туфли – войска поизносились за время наступления. Озорная песня, сочиненная еще в восемнадцатом, распугивала кур, воробьев, взлетала к серенькому небу:
Белобрысые мальчишки стайкой неслись за красноармейцами, суровые казачки неодобрительно глядели из-за плетней. Брехала вслед кудлатая собачонка.
Теперь не восемнадцатый год, красноармейцы не разбегаются, увидав, как из клубов пыли выползает клепаное чудище, смердящее бензиновым перегаром. И все же действовать надо осторожно. Броневики, танки, дым… неужели белые пустили в ход ядовитые газы? Но ведь потерь почти нет…
Нет, сперва надо прояснить обстановку. Незачем класть людей в лобовых атаках: выждать, подтянуть пушечные броневики, артиллерию и вот тогда…
А Севастополь пусть прощупают махновцы из бригады Каретника. Разгромив у Ишуня корпуса Барбовича, они двинулись на Евпаторию и могут угрожать Севастополю на приморском направлении. А напорются на заслоны этих непонятных беляков – что ж, тем лучше. Троцкий не раз говорил, что с армией Махно надо покончить, пока они в Крыму, как в бутылке с заткнутым горлышком. Заодно будет что ответить предСовнаркома, когда тот снова потребует «решительных и безжалостных действий».
Пехота прошла, протарахтели полевые кухни и санитарные двуколки. Пыль медленно оседала вдоль улицы, и лишь издали еще доносилась веселая песня:
Через час в сторону Евпатории вылетел связной «Фарман». На нем в штаб Каретника отправился приказ комЮжфронта:
II
Одним из них стал Петр Макарьев (партийный псевдоним Евгений). Он примкнул к большевикам 20 февраля, за пять дней до отречения царя. Дальше был Октябрь, служба в ЧК и, наконец, – личное распоряжение начальника Особого отдела ВЧК Кедрова, согласно которому «товарищ Евгений» направлялся на подпольную работу в Крыму.
Большевистское подполье переживало тяжелые времена. По полуострову прокатилась волна арестов; в Севастополе уцелело лишь три ячейки, и одна из них в порту, и Макарьева переправили туда – восстанавливать организацию. Германская война, революции, мобилизации, смуты произвели среди мастерового люда катастрофические опустошения. Макарьева взяли без расспросов, только работай! И он работал, да так, что начальник механического участка нарадоваться не мог на толкового подчиненного. А «товарищ Евгений» тем временем укреплял связи между ячейками, привлекал к работе новых товарищей, налаживал сообщение с «центром». К октябрю 20-го подполье крепко встало на ноги и собиралось встречать войска Фрунзе, хлынувшие в Крым через прорванные укрепления Турецкого вала.
И вот только проводили последние транспорта с войсками, только собрались брать власть – на тебе, сюрприз! Два корабля под Андреевскими флагами, солдаты в непривычной, пятнистой, как лягушачья кожа, амуниции… Митяй, до ночи проторчавший в порту, принес тревожные новости.
– Как это – броневики выгружают? – недоумевал дядя Жора. – Наши, портовые, еще третьего дня порвали зубчатые передачи у кранов! Инженера́ с беляками сбёгли, не могет того быть, чтобы они краны так скоро починили!
Подпольная ячейка заседала на конспиративной квартире по Карантинной улице, на квартире рабочего, клепальщика из паровозного депо.
– А на кой ляд им ваши краны? – уныло отзывался Митяй. – Ихняя посудина к берегу приткнулась, нос у ей надвое раскрылся, как ворота, – вот ей-ей, не брешу! – и оттуда как попрет! Броневики, две таньки – вместо колес ленты стальные, на каждой башня, круглая, плоская, пушка торчит. Дли-ин-ныя! И еще грузовики, агромадные, на шести колесах, сверху хренотень какая-то под брезентами. А солдаты – в жисть не видал таких! Каски как кочны капустные, лица тряпками затянуты, только дырья для глаз. Очки на лбу вот такие, с ладонь, винтовки непонятные, и не винтовки это вовсе! Оцепили свои машины, никого не подпускают – и все, без матюгов, без зуботычин! Вежливо так подтолкнут, а у самих глаза лю-у-тыя, не приведи бог заспорить с таким! У каждого ножик на груди висит, кобур с леворвертом, кармашки повсюду нацеплены. Взглянешь на такого – душа в пятки уходит!
– Ты, Митяй, прекращай панику! – построжел Макарьев. – Не большевистское это дело. Броневиков много насчитал?
– С десяток. Оне дюже разные – которые с четырьмя колесьями, а которые и с восемью. Колесья – в мой рост! На одном коробка, навроде рупоров, в какие команды подают. Как заорали – я чуть не оглох, до сих пор в ушах звенит!
– А что орали-то? – поинтересовался дядя Жора.
– Щас… – Митяй наморщился. – Во: «Жители Севастополя! Во избежание и-ци-дентов, просьба не приближаться к боевым машинам ближе чем на десять шагов. По нарушителям будет открыт огонь на поражение». И так – без перерыва! Товарищ Евгений, а что такое и-ци-дент?
– Это когда тебя, балабола, пристрелят ненароком, а потом прощения попросят – не хотели, мол! – объяснил дядя Жора.
Макарьев поморщился.
– И что, стреляли?
– С чего? Дураков не нашлось к ним лезть…
– А солдат много? – спросил Макарьев.
– Да не то чтобы очень. Может, с полсотни. Мабуть, остальные на пароходе этом, с воротами.
– Это судно особое, для десанта? – снисходительно объяснил дядя Жора. – Чтобы, значит, на берег войска доставлять. В Николаеве строили такие, «Эльпидифоры», правда, без ворот в носу, со сходнями.
– Так, отставить воспоминания! – перебил старика-слесаря Макарьев. – Надо сообщить в штаб Южфронта, что белые получили подкрепления. Собирайся, Митрий, ты и пойдешь.
– Да я же… – опешил парень. – Как же я из города? У меня здесь мамка с сеструхой, и…
– Ты что, не подчиняешься решению ячейки?
За окном раздалось фырканье мотора, собачий лай. Макарьев отпрянул к стене, опрокидывая табурет – в руке у него блеснул «браунинг». Механический звук приближался. Подпольщик чуть-чуть отодвинул в сторону занавеску из ситчика в голубой цветочек. По улочке, поднимая клубы пыли, катил автомобиль странного вида – собранный из гнутых труб, на широченных рубчатых колесах, опирающихся на пружинные рессоры. Стекол в кабине не было, за рулем сидел один из тех солдат, которых описывал Митяй. Второй высовывался сверху, держась за рукоятки большого пулемета. Лица обоих скрывались за огромными, в пол-лица, очками-консервами. Задняя часть машины вся увешана коробьями с ручками и перетянутыми ремнями тюками; над ними колыхался высоченный, суставчатый, будто бамбуковая удочка, черный прут. На нем трепетал по ветру трехцветный флажок.
Макарьев сплюнул и задвинул занавеску.
– Ну, чего переполошились? Не за нами…
Подпольщики повскакивали с мест и стояли в напряженных позах с «наганами» в руках. Непоседливый Митяй извлек откуда-то ручную бомбу системы Рдултовского, похожую на квадратную жестянку из-под консервов. Обшарпанный железный корпус бомбы обильно пятнала ржавчина.
«Интересно, а она взорвется, если сорвать кольцо?» Макарьев нарочито откашлялся и принялся засовывать пистолет за пояс.
– Вот так, товарищи, сами видите. Беляки никуда уходить не собираются. Дядь Жора, сколько бойцов мы сможем собрать к утру?
Совещание затянулось за полночь. Митяй все время мялся, поглядывая на Макарьева, но тот обратился к нему, только когда разошлись остальные – по одному, как требовали правила конспирации.
– Тут такое дело, товарищ Евгений, прямо и не знаю, как сказать. Беляки-то эти друг к другу обращались по-нашему!
– Как это, «по-нашему»? – не понял чекист. – По-русски, что ли? Так по-каковски им еще говорить, голова садовая?
– Да я ж не о языке балакаю! Оне, когда обращаются по форме, говорят «товарищ лейтенант» да «товарищ прапорщик»! Это же где такое видано: лейтенант – и товарищ!
– Ты, может, ослышался? Сам говорил: рупоры орали, могло и примерещиться?
– Не, я близко стоял! Так и говорил: «Товарищ лейтенант!» А у самого на рукаве нашлепка деникинская, только черепа с мечами не хватает, как у ударников!
Макарьев задумался.
– Ты вот что, Митяй, ты пока никому не говори. Надо разобраться, что за «товарищи» к нам приплыли…
– Я-то не скажу, – пожал плечами парень. – Только они и так узнают. Я ведь не один там стоял! Вот увидите, к утру пойдут разговоры об этих «господах-товарищах».
III
Первую атаку отбили легко. Рота заняла позиции на южном берегу Альмы напротив брода. Один взвод с «Остином» комроты отправил на правый фланг, к перекрестку с проселком, ведущим к татарской деревне Улуккул-Аклес. Махновцы подходили нестройными колоннами, весело и бойко, оглашая окрестности протяжными селянскими песнями. Черное знамя плескалось в голове строя, за ним катились десятка два повозок на рессорном ходу. В бинокль были видны стоящие на них пулеметы. Тачанки. Те самые, что пять дней назад выкосили кавалеристов Барбовича.