Борис Батыршин – Коптский крест (страница 49)

Николка завозился, запихивая противогаз в сумку; за ним последовали перчатки. Очень хотелось и вовсе снять ОЗК – за время скитаний в подземельях старой Москвы резиновый костюм надоел ему хуже горькой редьки, но гимназист мужественно терпел.

Ваня оглядел стены – луч фонаря уперся в запыленный донельзя выключатель. Мальчик щелкнул рычажком, и лампочка под потолком вспыхнула; слабый свет с трудом пробивался сквозь наросты пыли.

– Здорово! – восхитился Иван. – Смотри-ка, ток есть! Давай фонари погасим, батареи побережем, а то мало ли что…

В свете старой лампочки бытовка выглядела уже не так зловеще – скорее, мирно и обыденно. Мальчики прошлись вдоль шкафчиков; некоторые были заперты, но хилые замки легко поддавались монтировке. Внутри было по большей части пусто. Кое-где висели старые, в пятнах масла, спецовки; стояли по углам тяжелые рабочие башмаки и кирзачи с ремешками на коротких голенищах. Из одного шкафчика Ваня извлек плоскую коробку с массивным фонарем на толстом резиновом шланге; фонарь не горел, и мальчик засунул его на место.

Громко лязгнуло – Николка вытащил из шкафчика ребристую каску с брезентовым ремешком; на ней была та же надпись, что и на дверках. Под каской обнаружились пожелтевшие листки, когда Николка вытащил их и поднес к свету, те оказались свернутой в несколько раз газетой. Ваня оживился:

– Здорово! Ну-ка, что там?

– «За мир, за дружбу между народами!» – начал было Николка, но закашлялся – наглотался пыли. – «…Сегодня в «Правде» публикуется постановление Комитета по международным Сталинским премиям «За укрепление мира между народами». За выдающиеся заслуги в деле борьбы за сохранение и укрепление мира…» – дальше читать? – переспросил мальчик. – Вань, а что такое – Сталинские премии?

– Долго рассказывать, – буркнул Иван, отбирая у товарища газету. – Ну, если коротко – был правитель такой, диктатор – лет шестьдесят назад… то есть будет, через… дай подумать… Да, через пятьдесят лет – если считать от вашего восемьдесят шестого. Сталин его звали, Иосиф Виссарионович. В честь него и премия – Сталинская. Великий был человек, только ругают его сейчас всякие козлы…

– А за что ругают, раз великий? – продолжал настырный гимназист, но Ваня нетерпеливо махнул рукой:

– Некогда, потом расскажу. Смотри – газета «Московская правда», двадцать первое декабря одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. Ничего себе, раритетик!

– Так что, это, значит, мы не в вашем времени? А совсем в другом – его… пятьдесят пятом году? И сейчас правит этот… как его… Сталин?

– Ну, это вряд ли, – покачал головой Иван. – Видишь, бумага какая? – Мальчик смял между пальцами уголок газетного листа, и тот рассыпался в труху. – Ей лет пятьдесят, наверное. Думаю, мы там, где надо: в две тысячи четырнадцатом. Кстати, вот сейчас и проверим!

Иван положил газету на скамью и принялся расстегивать ОЗК. Вытащил смартфон – на экране появился значок сетевого соединения.

– Вот видишь? – обрадовался мальчик. – Точно, и дата правильная! «Мегафон» ловится, хотя всего одна ступенька. Ну-ка… – И Ваня принялся быстро елозить пальцем по экрану. – Ты смотри даже вайфай есть, Метросеть! Это мы, выходит, где-то на красной линии?[139]

Николка прошелся вдоль рядов шкафчиков – за ними прятался похожий на жестяную улитку короб: вверх от него отходила толстая квадратная труба. Рядом с коробом нашлась дверь. Ручки на ней не было – вместо нее в пробитой в двух местах фанере болтался кусок толстого провода, скрученного жгутом. Мальчик опасливо потянул, и дверь с протяжным скрипом распахнулась.

Глава 13

– Однако и задали вы мне работы, сударь! – Корф, переложив шпагу в левую руку, вытирал пот. – Давненько я так не фехтовал.

Олег Иванович нашел в себе силы только на то, чтобы кивнуть. Ноги его не держали; и лишь самолюбие не позволяло ему, доковыляв до стенки, рухнуть на скамейку. Схватка с бароном продолжалась около пяти минут, и эти минуты буквально высосали из него силы. Руки предательски дрожали; чтобы никто, не дай бог, этого не заметил, Олег Иванович небрежно (каким усилием далась эта небрежность!) сложил ладони на эфесе шпаги, упертой в носок туфли. Надо было что-то сказать, но он боялся, что голос предательски собьется, выдавая усталость.

После короткого, по всем правилам, представления барон предложил гостю облачиться в колет и выбрать клинок по вкусу – в его правилах было самолично проверять новичков. Чем руководствовался при этом ротмистр, было решительно непонятно; люди, хорошо его знавшие, говорили, что хозяин клуба мог отказать весьма недурному фехтовальщику, принимая в клуб полнейшего новичка. Общественное положение и чины соискателя совершенно барона не волновали; впрочем, бывший конногвардеец мог позволить себе любые чудачества. Когда его прямо спрашивали, чем он руководствуется при отборе кандидатов, Корф отвечал:

– Клинок открывает душу человека. Дайте ему холодную сталь и поставьте напротив себя – и узнаете его лучше, чем иная жена мужа за полвека супружества. Только надо уметь смотреть, – добавлял барон. – А то ведь в наши богоспасаемые времена всяк только собой интересуется, а другие для него – так, момэнт…

Трудно сказать, какие истины открылись барону на этот раз, а только за пять минут боя соперники трижды меняли оружие. Начали они с эспадронов, потом перешли на испанские шпаги с кинжалами, а завершили бой рубящими клинками. Корф вооружился шотландским палашом, а Олег Иванович выбрал в стойке старинную венгерскую саблю с цепочкой от перекрестья к навершию.

Барон разгромил гостя, однако же его нельзя было упрекнуть в недостатке такта. Всякий раз, когда клинок готов был нанести решительное туше[140], барон или придерживал оружие, или неуловимо менял направление атаки, задевая вместо шеи локоть или слегка касаясь плеча визави. Но Олег Иванович был слишком опытным фехтовальщиком, чтобы обмануться, и каждый раз делал шаг назад, обозначая левой рукой место, куда на самом деле должен был бы попасть клинок, и в приветствии вскидывал свое оружие. Корф довольно кивал.

«Да, тренироваться надо, хоть иногда, – сконфуженно думал Олег Иванович. Он, впрочем, не совсем уж опозорился – два или три раза ему удалось задеть барона кончиком клинка, а один – и вовсе, поймав на противоходе, уйти влево и достать Корфа кинжалом в открывшийся правый бок. – Совсем обленился, еще немного – и пора в утиль…»

Но барон, видимо, полагал иначе.

– Роскошно, сударь, просто роскошно! – довольно прогудел он. – Признаться, я несколько озадачен: ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так вольно и, простите уж, беспардонно мешал разные стили и школы! Позвольте полюбопытствовать – кто вам ставил руку?

Вопрос был опасным. Не приходилось сомневаться, что Корф, великолепный знаток фехтовальной науки, отлично знает все существующие в Европе школы фехтования. О том, что встреча примет такой оборот, Олег Иванович не подумал. Он не сомневался, что Никонов уже успел поведать барону о его мнимом участии в войне Севера и Юга, и теперь приходилось лихорадочно выдумывать верную линию поведения в этой щекотливой ситуации.

– Ну вы и скажете, барон, какое там «ставил»! – нашелся он наконец. – Так, случалось брать уроки у одного мексиканца, а они все помешаны на клинках и фехтовании. У нас-то холодное оружие не слишком уважали – я имею в виду в армии аболиционистов.

– Право же? – удивился барон. – Хотя я что-то в этом роде слыхал. Вроде бы ваши кавалеристы предпочитали доброму клинку пальбу из револьверов. Даже атаковать в строю толком не научились – скакали, как наши казачки, лавой?[141] А вы, простите, по какому роду оружия служить изволили?

Вопрос был с подвохом. Объявить себя кавалеристом – значило засыпаться сразу и бесповоротно; Олегу Ивановичу случалось бывать на Бородино в составе одного из «конных» клубов, но изображать из себя кавалериста перед натуральным конногвардейцем? Нет, так далеко его наглость не простиралась.

С артиллерией тоже рисковать не стоило. Олег Иванович, разумеется, имел представление об этом роде войск, но лишь самое общее, да к тому же касавшееся совсем иных времен. А Никонов как моряк не мог не разбираться в пушечном деле. Нет, надо было придумать что-то такое, в чем ни один из собеседников не разбирался вовсе… есть!

– Боюсь, барон, со знатоками моего рода оружия вам, слава богу, встречаться не приходилось, – ответил Олег Иванович. – Я, видите ли, служил в отряде рейнджеров, снайпером. Так у нас называли стрелков, обученных особой манере стрельбы.

– Снайпером? – переспросил Никонов. – Никогда не слыхал. Есть, правда, английское «snipe» – бекас. Но птичка-то здесь при чем?

– А при том, лейтенант, – ответил Олег Иванович чуть-чуть снисходительным тоном. – При том, что бекас – птичка малая и шустрая. И на лету меняет направление, как пожелает, угадать, куда она свернет, да еще и подстрелить – не всякому дано. Вот лучших стрелков и прозвали – «снайперы», сиречь «бекасинники».

– Вот как? – заинтересовался барон. – Так вы, выходит, изрядно стреляете?

– Не жалуюсь, – кивнул Олег Иванович. Он и правда недурно стрелял из охотничьего карабина и СВД. – Вам, барон, конечно, приходилось видеть ружейные телескопы?[142]

Фехтование было забыто. Следующие полчаса все трое провели в кабинете барона, неспешно потягивая коньяк и обсуждая премудрости снайперского дела. Боясь засыпаться на каких-то неожиданных деталях, Олег Иванович старался огорошить собеседников вещами, по определению им неизвестными, и принялся рассказывать о накидках «гилли»[143], тактике снайперских двоек, стрелковых засадах, охоте за офицерами и артиллерийскими наблюдателями. Вопросы сыпались градом, и Олег Иванович с ужасом понимал, что все глубже погружается в дебри военной науки, отстоявшей от текущего одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года не меньше чем на полстолетия. Он явно наговорил лишнего, но успокаивал себя тем, что сведения, нечаянно выданные отставному, немолодому уже конногвардейцу, не сыграют особой роли. Да и войн особых пока не предвидится, а к следующей большой войне, Китайскому походу, Корфу будет уже далеко за пятьдесят и он конечно же не сможет да и не захочет, скорее всего, пустить в ход нечаянно подслушанные секреты из будущего…