Борис Батыршин – Коптский крест (страница 39)
– Ну вот, друг, спасибо, что пришел! А то без тебя чего-то не хватало. Иди, причастись… а я вот запутался, брат, запил. Кисти видеть не могу, бросил, сижу вот в здешних палестинах, жду творческого авантажа.
Такая манера, впрочем, ничуть не удивила Никонова. Он дружески кивнул Аркаше и подсел на свободный стул. Драматург Глазов немедленно вскочил и со словами «Я мигом, господа» удалился в сторону стойки; безымянный же икающий компаньон сделал движение, как бы падая лицом в стоящие на столе тарелки; однако удержался, кое-как выпрямился и продолжил свое размеренное занятие.
Отправляясь на поиски Аркаши, лейтенант предусмотрительно переоделся в цивильное платье. Появляться в подобных местах в офицерской форме мало того что было моветоном и прямо запрещалось уставом, так еще могло и привести к нешуточным неприятностям. Людей в форме на Живодерке всегда недолюбливали. Но Никонов, не раз в кадетские годы посещавший богемные и просто сомнительные заведения Санкт-Петербурга, понимал нравы обитателей «Собачьего зала». Куда только делся образ утонченного, холодно-презрительного, англизированного морского офицера? За столиком теперь сидел то ли мелкий чиновник, то ли начинающий присяжный поверенный – только вот прямая спина да отчетливая посадка выдавали в Никонове военную косточку. Да, пожалуй, еще и неистребимая брезгливость, заставлявшая его не прикасаться к остаткам драматургического застолья.
– Знаешь, Аркадий, мне тут понадобился твой взгляд, как художника, твоя профессиональная консультация. – Никонов принял из рук подошедшего драматурга Глазова граненую стопку зеленоватого стекла и поспешил перейти к делу. – Ты, милый друг, помнится, когда-то был связан с реставрацией миниатюр? Мне бы надо, чтобы ты осмотрел кое-какие репродукции и подсказал, чья это работа.
Дело закипело. Аркаша единым духом опрокинул принесенную для Никонова стопку; тем временем драматург Глазов, повинуясь указующим жестам Коростенькова, освободил стол и рысцой побежал в соседнюю лавку за лупой. Когда искомый инструмент был принесен, Аркаша, на которого, казалось, никак не подействовала принятая внутрь порция хлебного вина, долго ползал с увеличительным стеклом по открыткам, то в раздражении отбрасывая их в сторону, то надолго приникая к очередному картонному прямоугольничку.
Наконец он выпрямился, шумно выдохнул и укоризненно посмотрел на Никонова:
– Ну, брат, ты и задал мне задачку. Признаюсь – я такого отродясь не видел. Ты уж строго не суди старого пьянчугу, но, пожалуй, я тебе и вовсе помочь не смогу. Не знаю. Сказал бы, что это фотокарточки, – только это не так. И цвета какие… я вообще не понимаю, как это может быть сделано.
Было видно, что художник изрядно озадачен. Хмель с него почти слетел, и теперь он смотрел на Никонова вполне ясными глазами – и в глазах этих отчетливо читалось недоумение.
– Скажи честно, Серж, где ты это взял? Я всякого навидался, но ты мне поверь – такое даже старику Евреинову[114] не снилось! А детали какие! Я бы сказал, что это большие полотна, только сильно уменьшенные, – но кто их писал? И как уменьшил? Нет, брат, такого решительно не бывает. Это точно фотоснимки – но как? Кто научился так снимать? Пойми – это даже не миллионы, это… ты просто обязан рассказать мне, где ты все это взял!
Избавившись кое-как от Аркаши, Никонов с облегчением покинул Живодерку. Впрочем, какое там облегчение – на душе у него скребли кошки. Масса несоразмерностей, накапливающихся вокруг двух его юных гостей, превышало все разумные пределы. Сверхсовременная техника фотографии… незнакомые приемы обращения с оружием, продемонстрированные старшим из мальчиков. Непонятные словечки, порой проскальзывавшие в его речи, да и сама манера говорить, до странности отличающаяся от всего, что мог припомнить Никонов. Вроде и московский акающий говор, но…
А невероятно детализированные картинки с американскими аборигенами и переселенцами? А незнакомый, но грозный броненосец с цветком сакуры на форштевне? И наконец, главное… Никонов шагал по московской мостовой, а в висках у него метрономом билась то на японском, то на русском страшная фраза: «Рошия кикан кутсугуеса»… – «Русский флагман перевернулся…»
Часть вторая
Пикник в зазеркалье,
Глава 1
Лето в восемьдесят шестом году пришло в Москву необычайно рано. Уже в конце апреля настали теплые, почти жаркие дни, городовые сменили суконную темную форму на светлые коломянковые кители и натянули на фуражки полотняные чехлы. Дворники, спасая прохожих от пыли, принялись усердно окатывать мостовые водой. Над Москвой привычно повисли тучи мух.
Над Лубянской площадью их было особенно много. И неудивительно – здесь располагалась самая большая в Москве биржа извозчиков. Пролетками, а дальше – телегами ломовых – было заставлено все, от самого фонтана[115] и дальше, до Большой Мясницкой. Владельцы экипажей поили здесь лошадей, то и дело бегая к бассейну посреди площади с ведрами в руках. Свободные от дел толклись кучками возле своих саврасок; те меланхолически жевали, стоя с торбами на мордах. Над всем этим столпотворением, вперемешку с мухами, висела густая площадная брань.
Мостовая вдоль тротуара засыпана клоками сена, навозом, овсяной шелухой; под ногами у лошадей и пешеходов – стайки воробьев и сытые, отъевшиеся на овсяных россыпях московские голуби. Чистая публика опасливо пробирается через все это пахучее, шумное столпотворение, уворачиваясь от лошадиных хвостов, стараясь не вступить в свежие кучки навоза. Приличные дамы брезгливо поддерживают складчатые юбки, семенят приказчики да мелкие комиссионеры из числа тех, что квартируют неподалеку, в «Мясницких» меблирашках.
А вот две гимназистки, пробиравшиеся через лубянское столпотворение, словно и не замечали многочисленных препятствий. Барышни ловко избегали опасностей, не обращая внимания на окружающий их грубый реализм, – щебетали о чем-то своем, радостно улыбались. А что? День солнечный, учебы остались считаные дни; обе собеседницы юны и красивы, а пирожные в кофейне на углу Никольской и Лубянки – такие аппетитные!
– Ой, Русакова, ну что ты за трусиха? Мы только на минутку зайдем: возьмем меренги[116] и сразу убежим! И никакой инспектрисы там нет, вот увидишь! – убеждала подругу одна из девушек. Та лишь качала головой.
– Тебе-то легко говорить, Овчинникова![117] А я всего две недели как попалась этому мерзкому Вике-Глисту! Если бы не эти ваши американцы – уж и не знаю, что и было бы! Матушка ни жива ни мертва была, когда он на нас напустился…
Вторая девочка хихикнула.
– Ну да, это они могут. Американцы наши, я о них говорю, – пояснила она в ответ на вопрошающий взгляд товарки. – Уже неделю в нашем доме живут, а я все привыкнуть не могу – такие они… не как все. Знаешь, а тот мальчик, Ваня – он Николку на бицикле кататься учит! А его папа, Олег Иванович, нас пригласил на воскресенье в парк, на пикник, вот! Хочешь, пойдем с нами?
Нерешительная девочка задумалась. Ей явно хотелось согласиться на предложение подруги.
– Знаешь, давай зайдем к нам, чаю попьем? – Барышня решила отложить трудный вопрос. – Вот прямо сейчас, возьмем меренги у «Жоржа» – и к нам? А там все и обсудим.
– Ну хорошо, уговорила, – легко согласилась подруга. – Кстати, а твой кузен, морской офицер, он дома теперь?
– Опять ты за свои глупости, Овчинникова! – привычно возмутилась нерешительная. – Он же старше тебя на пятнадцать лет почти! Как не стыдно?
И обе девочки скрылись за стеклянными дверьми, возле которых висела вывеска «ЖОРЖЪ COFFEUR».
«…Для исправления повреждений, кои окажутся в необходимых для опытов и исследований минных запасах морского ведомства, а также для заказа новых предметов и на материальные потребности для мастерской и для гальванических операций вообще, ассигновать сумму 500 руб. серебром.
Для ознакомления с подводной гальванической минной частью гг. офицеров морского ведомства назначить, по усмотрению и выбору начальства, некоторых из них в числе не менее трех к участию в сих занятиях – из наиболее способнейших к практическим операциям, вполне ревностных и благонадежных».
Никонов, зевнув, отложил журнал. Настроение было совершенно нерабочим. Лейтенант только час, как вернулся к себе на квартиру; утро он провел в Императорском Московском техническом училище, в электротехнической лаборатории, куда был откомандирован с поручением от Морского ученого комитета. Уже два месяца Никонов исправно посещал храм наук, составляя по вечерам длиннейшие отчеты, полные канцелярских оборотов, уставных сентенций, а порой – случалось и такое – и дельных мыслей. Два дня назад с курьером из-под шпица[118] прибыла очередная порция казенных бумаг – и в результате Никонов тратил прекрасный майский день на записки штабс-капитана В. Г. Сергеева о подводном минном искусстве. То, что документу этому минуло уже тридцать три года, дела не меняло; начальство поручило несчастному лейтенанту составить исторический обзор всех предложений по минно-гальванической части со времен Крымской войны – с указанием, какие работы проведены и какие средства из казны потрачены. И вот теперь, вместо того чтобы готовиться к празднику в Петровском парке, Никонов глотал пыль, листая подшивки журнала. Однако же любому делу должен найтись разумный предел. Лейтенант решительно убрал тетрадки «Морского сборника» в ящик стола, одернул китель и вышел в гостиную.