Борис Батыршин – Клык на холодец (страница 56)

Бич пожал плечами.

– Не так всё просто. На средних этажах полно всякой нечисти, типа гнездовий пауков-птицеедов – будто бы отсюда они и расползаются по всему Лесу. Так что овчинка не стоит выделки.

– Неужто даже Яська не соблазнилась? – недоверчиво сощурился Егор. Неугомонный нрав «личной» почтовой белки напарника был хорошо известен. – Чтобы она – да обошла такую вкусную загадку?..

– Вроде, пробовала разок.

– Ну и что?

– Молчит, как рыба об лёд. Я уж и так, и эдак – порожняк.

Егор кивнул. Если Яскино любопытство чему и уступало – то это её упрямству. Переубедить белку удавалось немногим.

Стемнело, сразу, вдруг – дрезина нырнула в узкий зелёный тоннель, возникший на месте платформы «Деловой центр». Пассажирам пришлось срочно ретироваться под защиту будки – плети лиан и низко нависающие ветки с силой хлестали по дрезине со всех сторон. Машинист затравленно озирался – местные обитатели, отличающиеся дурным нравом, ядовитыми жвалами и изрядными размерами, частенько брали на абордаж протискивающийся сквозь зелёную клоаку транспорт, силясь добраться до вкусной человечины. На глазах Егора здоровенная, размером с волкодава, суставчатая тварь свалилась на платформу откуда-то сверху – и от дуплета из егерьского «хаудаха» брызнула во все стороны неаппетитными ошмётками.

Стало светлее – дрезина миновала узость и катила по мосту через реку. «Отбой боевой тревоги!» – зычно гаркнул машинист и прибавил скорость. – Вы, двое, марш наружу – скиньте с платформы эту пакость…»

Он никак не мог простить пассажирам стрельбу, устроенную Ботаником, когда пуля из «Тауруса» вдребезги разбила ветровое стекло и едва не задела путейцу голову. Конфликт пришлось гасить с помощью изрядной жмени желудей, которую Бич без счёта ссыпал в заскорузлую, глубокую, как экскаваторный ковш, ладонь «потерпевшего».

– Не ожидал, что ты его так быстро уговоришь…

Егор, опершись на поручни, любовался уплывающими назад башни Москвы-Сити.

– А что ему оставалось? Наш Вова не дурак: прикинул, просчитал расклады и понял, что других вариантов нет. Даже если бы он нас завалил – всё одно, жить ему не дадут. Не егеря, так путейцы достанут, или зверьё сожрёт по дороге. А тут – какой- никакой, а шанс.

Предложение, сделанное «засланному казачку» оказалось, мягко говоря, неожиданным. «В Лесу тебе оставаться нельзя. – убеждал его Бич. – Даже если мы тебя спрячем – а тебе оно надо, жить под замком? – нет никакой гарантии, что до тебя рано или поздно не доберутся. И тогда ты, друг ситный, выложишь всё, что знаешь. А вот уйти вместе со ссыльными грачёвцами в Шукинскую Чересполосицу – это выход. Парень ты подготовленный, офицер, захочешь – в два счёта поставишь их всех по стойке «смирно». Если, конечно, не нарвёшься по-глупому. Держи ушки на макушке, и будешь даже там в полном шоколаде. Глядишь, ещё и спасибо скажешь: как-никак, целый новый мир, неизвестный, неразведанный, человеческая нога не ступала! А жить там можно, не сомневайся. Друиды, конечно, те ещё уроды, но в подставах не замечены. Если говорят «пригодно для людей» – значит, так оно и есть, клык на холодец!»

К удивлению Егора, Ботаник довольно быстро согласился – правда, потребовал, чтобы его снабдили хоть каким снаряжением и оружием.

После такого грех было жадничать. Егор отдал «засланцу» рюкзак со всем содержимым, забрав только пачку патронов к «Таурусу». Егерь добавил к «приданому» немало полезного, включая запасной комплект одежды, большой складной нож, моток тонкого стального тросика с кошкой-тройчаткой, и чуть ли не половину своей аптечки. «Остальное не пригодится. – буркнул он, рассовывая по карманам цветные пузырьки и коробочки с мазями. – Это наше, егерьское, другим без надобности…»

Забрал он и любимую фляжечку из британского пьютера – «коньяка там почти нет, да и вообще, жирно будет…»

– Что-то ты расщедрился… – Егор наблюдал, как Ботаник ловко спускается по насыпи. Тяжёлый рюкзак висел у него на плече. – Вон, даже карабин не пожалел…

– Было бы чего жалеть! – беспечно отмахнулся Бич. – В Лесу этих мосинок хоть ж. й жуй. А ему пригодится.

– Ненадолго. Патроны пожжёт – что дальше?

– Придумает, что. Парень моторный, куда хошь без мыла пролезет.

– Вот я и вижу, пролез…

Карабин и нож они отдали Нгуену. Егерь-вьетнамец встретил дрезину в Покровском-Стрешневе и принял ссыльного с рук на руки. «Пока поживёт у меня в хибаре, дождётся когда те, из Грачёвки прибудут. – сказал он. – Оружие и вещи возле Разрыва верну, когда уходить будут. А сейчас незачем.»

При этих словах Ботаник скептически хмыкнул. «Решил, что жизнь таки удалась, и собрался в бега? – немедленно отреагировал Бич. – Вот тебе совет, паря: засунь эту идею глубоко в дупу и никогда не доставай, как бы она там не зудела. Это ведь только мы со Студентом такие мирные, можно сказать, гуманные. А Нгуен шутки шутить не станет – он их отшутил в Токийском Болоте, когда резался с бандитами-мяо. Или ещё раньше, дома, во Вьетнаме, где головорезы из «Змеи»[13] назначили цену за его голову. Так что, если хочешь подольше пожить молодым и красивым – сиди, как мышь под веником, и веди себя, как он скажет.

Нгуен сделал вид, что ничего не слышал – маленький, щуплый, в неизменной соломенной конической шляпе и с карабином «Тигр» на плече. «Засланец» же, выслушав предупреждение Бича, задумался. На вьетнамца-провожатого он косился с опасливым уважением.

Проводы заняли не более четверти часа, и дрезина покатила дальше, мимо небоскрёбов Москвы-Сити, через Добрынинский мост – и притормозила напротив Сетуньского стана.

Машинист-путеец высунулся из будки:

– Ну что, баламуты, здесь сойдёте, или везти до Лужников?

– Высади чуть подальше, на Бережковской набережной. – отозвался егерь. – Оттуда как-нибудь дотопаем.

Дрезина проехала ещё около километра и остановилась возле индийских башенок Лужнецкого моста. Напарники сбросили с платформы сильно полегчавший багаж, расплатились с путейцем, помахали руками караульным-сетуньцам – и неторопливо пошли по тропе, тянущейся вдоль улицы Косыгина. Егор шагал легко, весело впереди, над густыми купами Мичуринского сада, возвышался, маня усталых путников, знакомый шпиль ГЗ.

– Знаешь, что я думаю, Студент? – заговорил идущий следом егерь. – Мы о нём ещё услышим.

– О ком, о Ботанике?

– Да. И о прочих грачёвцах тоже.

Егор остановился. На лице его было написано недоумение.

– Погоди, я что-то не понял… Нгуен же уверял, что дважды попасть в один и тот же Разрыв почти невозможно. Они, вроде как открываются на какое-то время – а потом схлопываются, уже навсегда?

– «Почти» не считается, тем более, здесь, в Лесу. Вот увидишь, Студент: это не последняя наша встреча, клык на холодец!

XXXVII

– Не люво, не хлухай, а ввать не мехай – Мартин зубами вытаскивал пробку из очередной, третьей по счёту бутылки.

Егерь поморщился. Лысый пьянчуга хлестал коллекционный "Спарапет" как самогонку, по полстакана залпом. Увидь это дядя Рубик – сначала бы поседел окончательно, а потом свернул бы варвару его тупую башку.

– Вот ты говоришь, Щукинская Чересполосица… – Мартин опрокинул стакан, шумно выдохнул, и закурил. – Жил я там, давно, до Прилива, пока на Соколиную не перебрался. Женщина была одна… Такие сиськи, м-мух… Бич, ты любишь баб с вот такими сиськами?..

Егерь мужественно молчал. Отвечать было себе дороже заведётся, начнёт троллить, а информации в итоге ноль. А ведь именно ею, информацией, Мартин набит под завязку – правда, поди, пойми, где пьяный бред, где пустые сплетни, а где жемчужина в куче известно чего. Что ж, при необходимости можно и проверить – на своей шкуре, не на чужой…

– … куролесили мы с ней – я, молодым, любил это дело…

– А сейчас, значит, разлюбил? – не сдержался Егор. Любвеобильность приблудного алкаша, как и популярность его среди бестолковых первокурсниц стали в ГЗ притчей во языцех.

– Так ведь, Студент, всё по взаимному согласию. Они мне, значит, любовь, а я им – иммунитет к эЛ-А.

Егор хотел, было, сплюнуть с досады, но удержался: всё-таки кабинет начальства, пусть это начальство и бухает сейчас вместе с подчинённым.

– Послушайте, мне кто-нибудь, наконец, скажет: правда это, или досужие слухи?

– Есть многое на свете, друг Гораций… – Мартин прищурился – Главное, что они в это верят. Так о чём мы… а, да. Щукино. Там ещё в ранешние времена интер-ресные вещи творились. Иду я как-то домой – ну, принял, конечно, не без этого – и решил добавить. Взял в магазине через дорогу пару банок джин-тоника – ты, Студент, такого не помнишь, а вот Бич с Гошей наверняка…

Егерь с лешаком синхронно кивнули.

– Выхожу я, значит, на набережную у шлюзов – променад там такой, розового гранита – сажусь на скамеечку. Закат красивый, рыбки плещутся, – прихлёбываю потихоньку. Хорошо так посидел, отмяк душой и телом – пора благоверной ползти. Практически на эшафот. Не любила она Пампу, то есть, меня, пьяного…

– Какую пампу? – Егор потерял нить алкогольного повествования.

– Не, не, ты слышал? – Мартин потряс пальцем где-то между Гошей и Бичом. – Нонешняя молодёжь ваще ничего не соображает. Ну, ты-то хоть, лешак, скажи, – трудно, матьиво, быть богом?

– Эххх… – огорчённо проскрипел Гоша. – Кто сейчас Стругацких помнит? Ты да я, да мы с тобой…

По заросшей корой физиономии было угадать реакцию непросто, но в целом, лешачиная мимика демонстрировала полнейшее сочувствие. Егерь тоже кивнул и пробурчал что-то вроде "К чему вам подорожная…»