Борис Батыршин – Клык на холодец (страница 22)
Третье письмо было от старого егеря, которого Яська застала в Шмулевом шинке. Он, оказывается, уже успел получить предложение – причём не из Обители, а с Речвокзала, от Кубика Рубика. Сергей ухмыльнулся. Что ж, Трен действует предсказуемо…
– Ладно, Ясь, спасибо. Пойду я.
– Потом куда – на Речвокзал, ВДНХ?
Егеря нередко брали заказы через тамошних посредников, и белка, разумеется, об этом знала.
Сергей помотал головой.
– Нет, на этот раз в ГЗ.
Белка спрыгнула с качелей и подошла к нему вплотную. Встала на цыпочки и неловко чмокнула в щетинистую (последний раз брился сутки назад, в Петровском) щёку.
– Только береги себя… Кожаный Чулок!
Прыжок – и пышный, рыжий с белым кончиком хвост мелькнул, растворяясь в густой листве. Сергей проводил её взглядом и начал расшнуровывать «Ермак».
Давным-давно, наверное, ещё до изобретения колеса и выплавки меди, люди придумали это приспособление для ходьбы по рыхлой поверхности – неважно, топь это, глубокий снег или зыбучие пески. Изобретение отличалось крайней простотой и сделать его можно, что называется, на колене, из простейших материалов – для этого нужны только нож и сколько-нибудь прямые руки.
Сергей отыскал стебель древовидной лианы в два пальца толщиной, начавший уже высыхать. Разрезал на куски метра по полтора и сделал на концах глубокие насечки. Теперь пришла очередь другого материала – благо его в Лесу было предостаточно. Нарезав пучок проволочного вьюна, егерь скрутил из него жгуты и сплёл из них длинные, плоские косицы. Оставшимися жгутами он плотно замотал концы согнутых в виде петель обрезков лиан, так, что получились то ли мухобойки, то ли примитивные теннисные ракетки. Осталось соорудить из «косиц» сетку – и ковроступы (так, по аналогии со снегоступами назывались эти нехитрые приспособления) готовы.
Последним штрихом стали петли для ступней. Егерь вдел в них башмаки, потопал, потряс ногой – и остался доволен результатом.
Пришла очередь «цеплялок» – особых инструментов, в виде обыкновенных вил, только с плоскими, удлиненными зубьями, загнутыми, на манер мотыги, под прямым углом. Пару таких приспособлений он заказал у кузнеца в Петровском, а ручки выстругал на месте. Осталось приторочить цеплялки к «Ермаку» – и можно идти.
Передвигаться по Ковру привычным способом невозможно – ноги проваливаются по середину бедра, превращая каждый шаг в сущую пытку. Прибавьте к этому воду, пропитывающую глубинные слои, а так же несметные полчища насекомых и змей, обитающих в его пористой толще – и станет ясно, что без ковроступов на Ковре никуда. Они распределяют вес тела по неверной поверхности и, если и проваливаются, то едва на пару сантиметров.
Егерь поставил ногу на мох. Тот послушно спружинил, принимая вес пришельца. Между косицами проступила вода – недавно прошёл дождь, и губчатая масса была насквозь пропитана влагой. Но это было даже на руку – мокрый Ковёр держит нагрузку значительно лучше, а значит, и идти можно быстрее.
С удалением от кромки, толщина зелёного одеяла росла. Метров через пятьдесят в нём было уже не меньше метра, и от каждого шага поверхность шла волнами, будто он шёл по плотной массе силиконового геля или по поверхности пруда, накрытого толстой прозрачной плёнкой.
Что-то мелькнуло в зелёных «волнах». Пустая хитиновая скорлупа – выпуклый щит, головогруди, зубчатые короткие, очень широкие передние конечности, вооружённые прямыми когтями. Тело, составленное из широких колец и два хвоста с длинными шипами.
Останки медведки, только здоровенной, размером с кошку. Эти существа проделывали ходы в толще Ковра, питаясь насекомыми, личинками, мелкими змеями и прочей живностью. На поверхность выбирались редко – видимо, эту выгнала наверх дождевая вода, затопившая скрытые в глубине ходы и галереи.
Сергей пригляделся: пустые хитиновые оболочки были шершавыми, словно изъязвленными крошечными свёрлами.
Так и есть. Работа Пятен.
Он шумно втянул носом воздух. Пятна движутся бесшумно и к тому же, обладают способностью к мимикрии. Их выдаёт только запах, едкая вонь нейротоксина, которым Пятна парализуют добычу – от мелких многоножек до чересчур беспечного барахольщика. Парализуют, облепляют недвижную жертву и сутками остаются на месте, постепенно растворяя и поглощая ещё живую плоть.
Вроде, ничем подозрительным не пахло.
"…что ж, уже хорошая новость…"
Посочувствовав невезучему созданию, Сергей пошагал дальше, высоко задирая колени и не забывая через каждые десять- пятнадцать шагов останавливаться и старательно принюхиваться. Он пересёк площадь, оставил справа обомшелый столб, в котором едва угадывался памятник Маяковскому, и углубился в перспективу Тверской.
XVI
Засаленный кусок картона, косо висящий над дверью, гласил: «СТАРЬЁ БИРЁМ». Кому не надо, кривясь, проходили мимо, – мало ли на Речном такого добра. Кому надо – обращали внимание на аккуратно вычерченные точки над «Ё». А кто был действительно в курсе, заглядывал и вежливо здоровался.
Если было с кем. Хозяин лавчонки сидел на месте далеко не всегда – скорее, по особым случаям. Сегодня был как раз такой.
Впрочем, «лавчонка» – это громко сказано. Клетушка. Две стены нормальные, в облупленной голубенькой краске, две другие – фанера, гипсокартон, обычные для подобных времянок. Подобных в бывшем большом зале Северного Речного Вокзала столицы нарезано – не сосчитать. Попади сюда человек не понимающий – сплюнул бы под ноги: «что за клоповник»? Знающий же (а другие сюда захаживали нечасто), наоборот, понял бы, что оказан ему немалый почёт, не то, что иным-прочим.
– Здравствуй, дарагой Яцек-джан, и ты, Чекист, будь здоров!
Дядя Рубик знал с кем как здороваться.
На столе уже был собран чай, плошки со сладкими даже на вид кусочками – медовая пахлава, гата, назук.
– Прости, уважаемый, – Чекист слегка нервничал. – По какому случаю такая честь? Почему не в «Б.Г.», как обычно?
– Эээ, беге-шмеге… Сегодня разговор будет серьёзный. Там музыка-шмузыка, Мессер ваш, дурак, Светлану тискать затеет – а она с Костей-Берсерком сейчас. Парень горячий, зашибёт вашего Мессера, и ножик не поможет. Поговорим спокойно, да?
Чекист с готовностью кивнул. Яцек-Обрез, напротив, прищурился.
– Ты помнишь, конечно, что счёт у вас остался, незакрытый. А счета – это такая штюка, которые обязательно надо закрывать. Иначе люди не так поймут, э?
– Мы же, вроде договорились? – Яцек отвечал негромко. – Будут подходящие заказы – выполним в счёт долга. Мы своё слово держим.
– Так а я о чём, дарагой! – обрадовался армянин. – Я вас очень уважаю, и хороший заказ вам подготовил. Прямо, сказал бы, шанс!
Армянин почесал мизинцем седой висок, чёрный камень в его перстне тускло блеснул. Чекист хотел было задать вопрос, и даже открыл для этого рот, но спутник наступил под столом ему на ногу. Куда торопиться? Раз позвал – сам всё скажет.
– Ко мне пришёл один… э… человек, попросил об услуге. Для этого дела нужна крепкая команда, и я сразу о вас подумал. Нэ стану обманывать: дело нэпростое, савсэм, савсэм, нэпростое…
Только случайный человек (который, как уже было сказано, сюда вряд ли попадёт) не заметил бы, что Рубен Месропович Манукян, известный всему Лесу, как Кубик-Рубик, немного нервничает, отчего так усилился его армянский акцент.
– Да чего я говорю? Вы сильные, смелые – справитесь! Половину… нэт, две трети долга разом закроете!
Яцек повел носом.
– Варпет Рубик, мы вас бардзо уважаем, кажды повье… скажет! Но, пшепрашем, трохэ вьенцей… поконкретнее! А то, сдаётся мне, что-то не так с этим заказом, не обижайтесь, проше…
– Какие обиды, а? Дело, ты прав, такое, особенное. Заказ… в общем, заказчик – из Петровской Обители.
Чекист протяжно присвистнул.
– Нэ свисти в доме, дарагой, – упрекнул Рубик – дэнэг нэ будэт.
– Когда денег нет – это плохо. – не стал спорить Чекист. – Только, поправьте, если ошибаюсь: вы хотите, чтобы мы вписались за дру…
Яцек хлопнул ладонью по столу так, что блюдца со сладостями подпрыгнули.
– Вот видишь, уважаемый… – наставительно заметил дядя Рубик. – Твой друг хорошо всё понял, но лишних слов говорить не стал. И правильно, мало ли кто услышит? Стены здесь – сам видишь…
И постучал согнутым пальцем по фанере. Для этого не пришлось даже вставать – габаритами помещение мало отличалось от кухонь в панельных пятиэтажках.
– Вот зачем так торопишься, а? Сидим, чай пьём, назук кюшаем, беседуем. Эх, молодёжь… Фрунзик-джан, чай уже холодный, да? Нэпорядок…
В клетушку прошмыгнул чернявый пацанёнок. Водрузил на стол новый чайник и, чуть помявшись, произнёс, обращаясь к Кубику-Рубику:
– Кнэрэс, папикэ, байц ми тэ кэз чи цавум эм айд марджанц?[5]
Старик вспыхнул и гневно свёл брови:
– Сколько раз было велено – говорить на языке гостя! Амачир![6]
Фрунзик покраснел, потупился и растворился вместе с остывшим чайником.
– Извините малчика, пажалуйста, он нэмножко глупый ещё, маладой патаму шта.
Чекист кинул взгляд на Яцека – тот немного понимал по- армянски. Яцек кивнул:
– Дети иногда говорят правду. У русских даже пословица есть про истину устами младенца. Вы, варпет Рубик, прямо скажите – что от нас требуется?
– Прямо – не прямо… канэчно скажу, как же иначе…. – владелец «СТАРЬЁ БИРЁМ» снова занервничал. – Тут вот как получилось: один человек – нэхороший человек, дурной – у клиента моего ценную вещь украл. И мало того, что украл – доверие обманул, предал? А так разве можно?