Борис Батыршин – Этот большой мир. Книга первая. День космонавтики (страница 3)

Нож – ладно, нож – ерунда, хотя и ему тут быть, строго говоря, не положено. А вот эти двадцать пять килограммов шерсти, счастья и любви ко всему окружающему – их куда деть? Подумать только, прошло целых пять минут, в течение которых я хлопал себя по карманам, рассматривал кисти рук и копался в сумке – прежде, чем осознал, что вместе с моим «жизненным началом» (универсальным, если верить авторам БСЭ, но всё же насквозь нечувствительным и нематериальным) в прошлое перенеслась вполне материальная и ощутимая собака породы «голден ретривер». И ещё какая материальная – схрумкала вкусняшку (тоже, между прочим, контрабандную) и теперь более чем ощутимо тычется мне мордой в руки. Я вытер обслюнявленную ладонь о школьные брюки и задумался.

Да, друзья мои, а ведь это, как говорил товарищ Огурцов из «Карнавальной ночи», нетипично. Если, скажем, «попаданство» происходит в собственной бренной оболочке, то ноутбук под мышкой, смартфон в кармане – да хоть танковая дивизия за спиной – тогда да, тогда это будет типично. Но если клиент перемещается в виде упомянутого нематериального духовного субстрата – тогда извините, всё, на что он может рассчитывать, это содержимое собственной памяти, благоприобретённое или дополненное теми, кто этот гадский эксперимент затеял. И это тоже будет типично – а вот чтобы так? Нет, недаром говорят умные люди, что смешение жанров есть приём недопустимый. Жаль, что на этот раз их никто не спросил…

Я ещё раз потрепал собаку по загривку, словно желая убедиться в её реальности, и встал. Никогда мне ещё не было так сложно решиться на то, чтобы просто взять и подняться со скамейки. Однако же – стою, и не просто стою, а прислушиваюсь к внутреннему состоянию организма. Впечатления, надо сказать, самые благоприятные, особенно на фоне того полуболезненного состояния, к которому я начал привыкать за крайние три-четыре не слишком-то благополучных года. Возраст, будь он неладен – зато теперь я чувствую себя как космонавт перед стартом и готов хоть весь оставшийся световой день бегать с Бритькой наперегонки по просторным лужайкам дворцовского парка, невзирая на неопрятные, опадающие апрельские сугробы.

Нет, бегать мы сейчас не будем, хотя собака и заскакала вокруг, словно ощущая произошедшие со мной благотворные перемены. Тоже, кстати, интереснейший вопрос: это ведь себя можно обмануть, а собаку – поди, попробуй! Тем не менее Бритти сразу и почти без колебаний (вот, к примеру, чем был вызван её испуг в первые секунды!) опознала во мне меня. И это несмотря на разительно изменившийся вид и наверняка ещё более разительно изменившийся запах. Ведь не может же пахнуть одинаково и четырнадцатилетний пацан, и шестидесятилетний мужик, в которого он превратился почти полвека спустя?

Однако – вот он, факт, хвостатый и ушастый. Радостно прыгает вокруг, ничуть не сомневаясь в том, что я – это я…

Я огляделся – аллея по-прежнему пуста, только маячат около входа во Дворец две фигурки. Собрал с асфальта рассыпанную мелочь, всю, до последней монетки, которую пришлось выковыривать из глубокой трещины. Взгляд на часы – так, семнадцать-двадцать, скоро уже появятся кружковцы и… Нет, к этой встрече я сейчас не готов, да и с собакой во Дворец не пустят – а потому сегодняшнее занятие кружка юных космонавтов состоится без моего участия. Я свернул от здания влево, туда, где к лежащему в низинке большому пруду спускаются с горки две широкие лестницы, окаймляющие огромный, выложенный цветными камнями контур пятиконечной звезды. Свистнул Бритьке, что-то обнюхивающей на газоне, и торопливо сбежал по ступенькам вниз. Кое-кто из наших кружковцев приходит не от эскалаторной галереи, а появляется с противоположной стороны, от остановки троллейбуса, идущего по проспекту Вернадского – а мне сейчас вовсе не нужны встречи, неважно, случайные или нет.

Ох, думается, это лишь самая незначительная из нарисовавшихся у меня проблем…

II

Первая из проблем оказалась довольно мелкой, и, тем не менее, решать её требовалось – и срочно. Не успели мы удалиться от здания Дворца на достаточное расстояние, как нас окликнули весьма недоброжелательным тоном.

– Мальчик, это твоя собака?

Женщине было на вид лет около сорока – типичная даже не училка, а завучиха. Невысокая, плотненькая, невыразительное лицо с густыми бровями и бесцветными тонкими губами, русые жидкие волосы, собранные на затылке в пучок, и очки в пластиковой оправе, такой же блёклой, как «деловой» костюм, состоящий из юбки и то ли жакета, то ли пиджака невнятно-бурого цвета. Ни дать ни взять – Людмила Прокофьевна из «Служебного романа», до того, как оный роман вошёл в фазу бурного развития. Пальто в клеточку с воротником из искусственного меха накинуто на плечи – женщина явно торопилась из одного корпуса дворца в другой. К гадалке не ходи, какая-нибудь педагог-методист, а то и просто административный работник среднего уровня. Спешащие в сторону главного корпуса стайки местной школоты (время, когда стартуют занятия большинства кружков и секций уже наступило) поглядывали на неё с опаской.

Школота, значит?.. Ты это брось, дядя, с интернет-сленгом надо завязывать, и чем скорее, тем лучше. Ровесники неспроста так косятся на Людмилу Прокофьевну – наверняка завучиха (а может, главный методист, кто их разберёт?) способна доставить немало неприятностей. А мне тут ещё жить и дальше посещать Дворец.

Я торопливо запахнул куртку – не хватало ещё, чтобы моя визави разглядела выдающую меня с головой униформу кружка юных космонавтов! – и отвечаю, стараясь, чтобы это звучало максимально почтительно:

– Да, моя. Но вы не думайте, она очень ласковая и детей любит!

В ответ раздаётся раздражённое фырканье. Людмила Прокофьевна поджимает губы, из-за чего они превращаются совсем уж в ниточку.

– Меня не интересует, ласковая или нет! На территории, примыкающей к детскому учреждению, выгул собак категорически запрещён, повсюду таблички расставлены для особо одарённых! К тому же, она без поводка и намордника – а это уж совсем ни в какие ворота! А если покусает какого-нибудь ребёнка?

– Говорю же, она добрая, порода такая… – делаю я безнадёжную попытку.

– Ещё и грубишь старшим? – очки ходят ходуном на остреньком носу. От злости, что ли? – Мне что, милицию вызвать, чтобы объяснили тебе правила выгула собак?

Язык чесался ответить, что в примыкающем к дворцу парке жители окрестных домов спокон веку выгуливали своих четверолапых питомцев, тут даже собачья площадка имеется, с горками, барьерами и прочими брёвнами. Но я вовремя сообразил, что относится это к куда более поздним временам, когда порядка стало не в пример меньше. Или… не относится? В любом случае, спорить сейчас не время, завучиха настроена серьёзно, а на звуки её голоса (весьма противного и пронзительного) уже торопится от главного корпуса ещё одна представительница педагогического сообщества.

– Извините, тётенька, больше не повторится! – бодро отчеканиваю я, с удовольствием видя, как краснеет от негодования её лицо при слове «тётенька». Хватаю Бритьку за ошейник и чуть ли не бегом направляюсь к дальней ограде парка, что тянется вдоль улицы Анучина. Или здесь она всё ещё именуется «Проектируемый проезд номер сколько-то-там»? Да какая, в сущности, разница…

Людмила Прокофьевна оказалась права: табличку с перечёркнутым силуэтом собаки и грозным «Выгул собак запрещён!» я обнаружил прямо возле калитки. И, кстати, проблема поводка тоже не была праздной: пойдём мы домой пешком или поедем на троллейбусе – так или иначе, он понадобится. Мой-то остался в двадцать первом веке, а волочь ни в чём не повинного зверя всю дорогу за ошейник – удовольствие ещё то, причём для нас обоих. Поэтому я сначала ощупал пояс и, убедившись, что ремня в брюках нет, разжал, пыхтя от усилий, металлическое кольцо, которым крепился к сумке ремешок, снял и пропустил его в ошейник. Не бог весть как удобно, да и сумку придётся тащить, прижимая к боку локтем – но это ничего, это можно пережить. Вот бы и всё прочее разрешилось с такой же лёгкостью…

Покинув территорию дворцовского парка, мы быстрым шагом пересекли Университетский проспект – по пешеходной зебре, а как же, ПДД надо соблюдать даже попаданцам… На ходу я озирался по сторонам – вроде и дома знакомые, и улица та же, а нет, не то. Прежде всего, разрослись деревья, насаженные на месте тех, что были вырублены подчистую во время масштабного строительства начала шестидесятых. В моё время вдоль улицы высились липы, а во дворах стояли плечом к плечу, как солдаты на карауле, тополя, каждое лето изводящие обитателей метелями, буранами, снегопадами пуха. А сейчас торчат какие-то прутики, почерневшие, по случаю наступающей весны, и ничего, кроме жалости, не вызывающие…

На самом бульваре, протянувшемся вдоль Университетского проспекта, с растительностью было получше, и даже угадывались следы благоустройства в виде размеченных газонов, асфальтированных дорожек со скамейками. На одну из них я и уселся. Нет, ни о какой усталости речи не было – просто требовалось привести в порядок раздёрганные мысли, и бульвар, где в это время почти не было ни мамочек с колясками, ни собачников, ни прочей праздношатающейся публики, для этой цели подходил как нельзя лучше. Мелькали изредка группки школьников – уроки уже закончились даже в старших классах, и теперь мои ровесники с упоением предавались отдыху. «Им-то хорошо, – с неожиданной завистью подумал я, – а у меня впереди ворох нерешённых вопросов помудрёнее задачек по алгебре с геометрией или упражнений по русскому языку». Скажем: как объяснить родителям появление в доме этого ушастого счастья, да так, чтобы вернувшись назавтра из школы, не узнать, что собаку отдали кому-нибудь из знакомых. Вот она, сидит рядом и преданно на меня взирает. Надо полагать – имея в виду шоколадную конфету в кармане куртки. Ну держи половинку, разделим по-братски! Конечно, сладости собакам не слишком полезны, но по такому случаю можно сделать исключение…