Борис Батыршин – Дорога за горизонт (страница 41)
Потому – приняли соломоново решение: к Биорк-ё[62] послали мичмана на гребном вельботе с пятью матросами; доберётся – хорошо, нет – не беда. Выборгский залив все равно перекрыт так, что выбравшиеся из лабиринта проток шведы непременно угодят в объятия русских моряков.
Вся надежда теперь на локатор «Дождя»; без него нечего и думать поймать злоумышленников. Николка с Георгием представили, как потеет от ответственности Иван в тесной «радиорубке» – от того, как он справится с хитрой аппаратурой, зависит успех всей операции.
К полуночи «Дождь» встал посреди пролива, на траверзе островка Писаари[63]. Миноноска принялась вычерчивать стрелы курсов поперёк залива; особой спешки пока не было, и Криницкий экономил уголь, осваиваясь потихоньку в хождении по указаниям с радара. Туман густел; несмотря на отсутствие ветра, зыбь с Финского залива нещадно валяла узкое судёнышко. Миноноска попеременно ложилась то на один, то на другой борт и, перед тем как выпрямиться, задерживалась, точно раздумывая – выпрямляться, или валиться в крен дальше. На палубе приходилось хвататься за что попало – размахом качки человека вполне могло вышвырнуть за борт.
Качка усиливалась. Зыбь становилась круче, волны накрывали миноноску, разбиваясь о кафедру-мостик, судёнышко двигалось чуть ли не под водой. Николка, вцепившись в полу шинели мичмана, не отрывал взляд от жестяного сектора креномера. Скоро размах качки достиг тридцати шести градусов на сторону; мальчик насчитал по 14 колебаний в минуту. Порой кренило так, что Николке казалось – утлая скорлупка вот-вот перевернётся.
– Господин мичман – это Георгий, сзади, от орудия. – С «Дождя» передают – поворот на три румба на вест, ход развить до полного! Неизвестное судно в проливе!
– Гардемарин, связь с крейсером!
Я лихорадочно защелкал кнопками.
– Скорее! – зарычал Никонов. – Что вы там копаетесь, Семёнов?
В наушнике зашипело, затрещало, через треск помех (откуда они здесь в таком количестве?) – пробился монотонный голос Каретникова:
– Я – «Ильин», я «Ильин», вызываю «Дождь», Я «Ильин», вызываю…
– Есть, Сергей Алекс… простите, есть, господин капитан второго ранга! Связь с крейсером!
Офицер чуть не вырвал у меня гарнитуру. Мама дорогая… и куда девался интеллигентный, мягкий Сергей Алексеич?
– Вызывает «Дождь»… Евгений Петрович, ты?
– Серж? – Это уже барон. – Серж, что там у вас? Куда вы, мать вашу через коромысло, пропадаете?
– Обнаружили цель, легли на курс преследования, как поняли? Цель – на вест-зюйд-вест от нас, дистанция по радару… гардемарин?
– Дистанция восемь с четвертью. Скорость… – я навёл курсор на отметку, обозначающую шхуну контрабандистов, и рядом с яркой точкой тут же появилось окошко с рядом цифр и букв.
– Скорость пять, курс зюйд двадцать… отставить, цель меняет курс, повернула на вест, скорость шесть и растёт! Уже семь с половиной!
Никонов нехорошо выругался.
– Гардемарин, дистанция от цели до крейсера?
Да что я вам робот, что ли? Или профи-диспетчер?
– Сейчас, я только…
– Дистанцию, гардемарин! – зарычал Никонов. – Живо!
– Двадцать четыре мили и меньше! – выпалил я. – Цель сближается с «Ильиным»!
– Евгений Петрович, шхуна идёт на вас. – сказал Никонов в микрофон почти спокойно. – Курс вест-зюйд-вест, скорость… о, чёрт, восемь узлов! Что за машина на этом шведском корыте?
«Дождь» трясётся всем корпусом. Канонерку бьёт крупная дрожь; в машинное отделение отряжены матросы в помощь кочегарам. Младший инженер-механик[64] Федосеев, хозяин машинного отделения «Дождя», не вылезает из низов, чередуя молитвы Николе Угоднику с матерными руладами, о всё равно стрелка счётчика механического лага никак не желает переползти за семь с половиной. Где-то там, в тумане, ползёт через пролив шведская шхуна; на перехват её, надрывая машины, летит «Лейтенант Ильин». Но уже ясно, что не поспеть – ходкая посудина шмыгнёт в лабиринт шхер задолго до того, как с «Ильина» ее увидят. Еще бы – в таком-то тумане…
– Что там у Криницкого? Гардемарин Игнациус!
Воленька коротко проорал в переговорник и протянул Никольскому коробочку рации. Тот скривился, будто от зубной боли, взял, нажал тангенту:
– Гардемарин Романов? Докладывайте.
В рации снова затрещало. Жора, лопух, канал уходит!
– Эй, на миноноске! Не слышу ни пса! Гардемарин, мать вашу…м-м-м… гардемарин Семёнов, в чём дело!
Ну конечно, я ещё и виноват! Нашли крайнего! Ну да, не царского же сынка матюкать?..
– Один-четыре, как слышишь? Жора, третий канал, проверь….
Вот теперь – ясно и чётко!
– Говорите, господин капитан второго ранга, один-четыре на связи.
– Гардемарин Романов? Передайте мичману – идти прежним курсом, обороты до полного. Сейчас только вы сможете перехватить шхуну. Мы не догоняем, «Ильин» далеко. Отожмите её с веста на зюйд, пусть повернёт на нас – тогда точно поймаем. Как поняли, на миноноске?
– Поняли вас, «Дождь», исполняем. Отбой.
Я выдохнул. Хоть связь нормальная, и то хлеб…
Когда на экране появилась засветка от неопознанного судна, на мостике «Дождя» приободрились – вот она, цель! Чужак ре зво бежит поперёк залива; судя по всему, выскочил из-за острова Писаари, милях в пяти под нашей кормой. Почему мы не увидели его раньше – бог весть; злодеи ушли к весту, и таким ходом непременно оторвались бы от тихоходной канонерки. Пробили боевую тревогу; в машине подняли обороты до полных. В конце концов, на шхуне о нас не знают – в таком тумане вообще-то логично было бы ползти неспешно, на мягких лапках. Но – то ли шведский шкипер непоколебимо уверен в себе, то ли груз его и правда такой «горячий», что он не хочет ждать лишней минуты – а только шхуна летит поперёк Выборгского залива так, будто видимость «миллион на миллион». Чёрт, а может у них тоже радар? Нет, бред – в наша аппаратура «увидела» б сигнатуру постороннего радара; раз уж «Фурума» до сих пор не отозвалась курлыкающей трелью – значит ничего такого нет в природе. Да и откуда у шведов лакатор? Фу ты, ну и чертовщина лезет в голову…
Никонов отодвинулся от стойки монитора.
– Гардемарин, если цель сменит курс – немедленно докладывать. А вы, лейтенант, проследите, чтобы обороты довели до полного.
Константинов кивнул и, хватаясь за поручни, полез с мостика. Канонерку мотало всё сильнее – с зюйда шла крупная зыбь.
– Сергей Алексеевич, мне мерещится, или туман становится реже? И, вроде, ветерок? – обратился к начальнику отряда Посьет. – Нет, определённо – ещё час-полтора и развиднеется!
Отметка шхуны на экране мигнула, пунктир предполагаемого курса резко вильнул вправо: цель поворачивала.
– Господин капитан второго ранга, шхуна повернула на…. на три с половиной румба к весту! Идёт прямо в берег, дистанция – четырнадцать миль!
Никонов потёр ладони.
– Отлично! Следуем тем же курсом, тогда они окажутся между нами и миноноской. Ещё полчаса – и ложимся на курс сближения, зажмём голубчиков в клещи.
– А не уйдут? – озабоченно спросил Константинов. – Что-то уж слишком резвые.
– Не переживайте, Ермей Листратыч, – успокоил командира канонерки Никонов. – Шхуна – не военное судно. Это мы, грешные, хоть пару раз за выход ходим на полных; у нас и кочегары привычны подолгу уголёк шустро в топки кидать. Да и матросов – вот, как сейчас, – в помощь им даём. Команда своё дело знает; если машина не подведёт, можно подолгу держать высокие обороты. А торгаш – что с него взять? Машина у него может, и хорошая, да только обычно ходят экономическим ходом. К долгим авралам кочегары не привыкли, пусть надрывают силы – надолго их не хватит. А то и машина сдаст, вряд ли они часто бегают на таких оборотах, всё больше по шхерам, тишком да ползком, на самом малом…
– Это у кого ещё раньше сдаст. – проворчал Константинов. – Сами знаете, Сергей Алексеич, у нас поломка за поломкой. Двух недель не прошло как холодильники перебирали…
– Не каркайте, Ермей Листратыч, глядишь – и пронесёт. Пока, вроде бы, стучит, спасибо вашему меху!..
За мостиком, позади ходовой рубки (на «Дожде» её называют непочтительно – курятником; сейчас половина курятника, отгороженная парусиновой ширмой отведена под радио – хозяйство и гордо именуется радиорубка) гудит тонкая, высокая дымовая труба. Временами из нее вырываются огромные клубы черного дыма. Константинов поморщился: туман – туманом, а все же, мало ли? Того гляди, шлейф угольного дыма увидят на шхуне, и тогда погоня, в лучшем случае, затянется.
– Еремеев! Спроси в кочегарке, зачем дымят?
Еремеев, сигнальный кондуктор, которому по случаю тумана и локатора делать совершено нечего, бодро отвечает «Есть!» и мячиком скатывается с мостика.
На правом крыле мостика возвышается коническая железная тумба с револьверной пушкой системы Гочкис. Рядом уложены брезенты, на них – аккуратно прикрытые от сырости кранцы первых выстрелов: два десятка тридцатисемимиллиметровых патронов с медными гильзами. Огонь, в случае чего, можно открыть секунд через тридцать. Боевая тревога пробита, расчёт бдит у митральезы, и, вздумай шведы шутки шутить – им не поздоровится. А нечего тырить!
Погоня продолжается уже полтора часа. Шхуна упрямо шпарит прежним курсом – каждый оборот винтов приближает её к болотистому, испещрённому мелкими заливчиками, пестрящему островками, мелями и каменистыми косами, финскому берегу. Он опасно близко; но ни мы, ни остальные участники туманной гонки не сбавляют ход. На мостике царит напряжённая тишина, изредка прерываемая короткими репликами, да писком плоттера. Никонов с регулярностью метронома – раз в пять минут, – вызывает миноноску № 141 и «Лейтенанта Ильина». Крейсер не поспевает; с того момента, как шхуна повернула к весту, ему остаётся лишь следовать параллельным курсом, на случай, если контрабандистам придёт в голову снова повернуть в открытое море. Дистанция между кораблями сокращается, но, увы, слишком медленно. Криницкий уже не раз рапортовал, что в корпусе миноноски от вибрации на волне открылась течь; сильно качает, и есть опасность что машину сорвёт с фундамента. Пока помпа справляется, но…. Никонов скривился, велел не разводить паники и добавить оборотов. Я не отрываюсь от монитора – до цели всего ничего, спасибо туману, что они нас не слышат. Хотя, не будь этой молочной пелены – мы бы уже видели наш вожделенный приз!