Борис Батыршин – День ботаника (страница 28)
– Я и сам поначалу не верил… – вздохнул Сергей. Лежать было неудобно – оброненные при падении ножны впились в лопатку.
– И ты ни разу туда не возвращался?
– Нет.
– А ключ таскаешь с собой? Все тридцать лет?
Она перехватила Сергея за запястья и наклонилась ещё ниже.
Маленькие тёмные соски почти касались его лица – затвердевшие, торчащие дерзко, призывно.
– Ты точно, псих. Но, знаешь – мне это даже нравится!
День четвертый
I
Дверь скрипнула. Егор оторвался от исписанного листа и поднял голову.
– Жалнин? Начальство тоби до себе вимагае, йди! Багровая физиономия Вислогуза источала злорадство.
– Що, хлопчику, не по соби? А ось ничо̀го казённим майном розкидатися!
Явившись с утра в лабораторию, Егор взялся за дело – предстояло сопроводить итоги вылазки надлежащим количеством документов. Вчера его хватило лишь на то, чтобы сдать найденные бумаги, и путано изложить основные обстоятельства гибели Конкина. Шапиро, увидев его измученную физиономию, сжалился и отослал отсыпаться, с условием назавтра оформить всё, как полагается. А именно: составить отчёт о выполнении задания, приложив к нему кроки маршрута, докладную о гибели студента первого курса А. Конкина (в двух экземплярах), и объяснительную записку по вопросу утраты подотчётного имущества, тоже в двух экземплярах. Последнее вызвало особое негодование завхоза: тот предложил руководству с позором уволить нового лаборанта, а когда в этом было отказано, потребовал взыскать ущерб, желательно – в двойном размере.
Егор нашёл среди разбросанных по столу бумаг чистовой вариант отчёта и направился к завлабу. Вислогуз с сопением топал за ним – ему явно не терпелось подтолкнуть проштрафившегося лаборанта в спину. – Заходь, шкидник!
Егор не смог отказать себе в небольшой шалости: когда Вислогуз распахнул дверь, он заложил руки за спину, вошёл и встал посреди кабинета, картинно повесив голову. Завлаб в удивлении поднял брови. – Что же вы, голубчик? Проходите, садитесь… На физиономии кладовщика отразилась сложная гамма чувств – от растерянности до искреннего непонимания и горькой обиды.
– Як же ж так, Яков Израилевич? Вин… це ж халатнисть!
В голосе Шапиро прорезался металл:
– Я вас не задерживаю, Михась Вонгянович! А вы садитесь, юноша, садитесь. Выспаться хоть получилось?
Завхоз выразил несогласие тем, что громче, чем следовало, затворил за собой дверь.
– Вы на него не сердитесь, Егор… простите, отчество запамятовал?
– Можно просто Егор.
– Да, конечно. Так вы, Егор, не серчайте. Михась Вонгянович – бесценный в своём роде человек, сколько уж лет в завхозах! И хозяйство в порядке, и отчётность – комар носу не подточит. К тому же, у него родственник в Лесу, староста какого-то села. Раз в неделю присылает с оказией гостинцы, так мы всей лабораторией пируем. Кстати, скоро праздник, вот и попробуете!
Яков Израилевич мечтательно причмокнул.
– Изумительная, знаете ли, такая ветчина, копчёная гусятина, медовые настойки…
– А что за праздник, Яков Израилевич?
– Как? Вы не знаете? – на лице завлаба отразилось искреннее изумление. – Наш главный, День Ботаника.
– А разве такой есть?
– Ну, не совсем. Когда-то, ещё в СССР отмечали День работника леса – тогда у каждой профессии был свой праздник. Вот, смотрите..
В рамочке под стеклом висел пожелтевший листок, оборванный по верхнему краю. На нем в два цвета, красным и чёрным, была отпечатана незамысловатая картинка: бородатый мужчина в форменной тужурке рассматривает ветку дерева на фоне лесопосадок. Внизу надпись: «День работника леса. 15, сентябрь, воскресенье, 1974».
– …мы и подумали – все мы тут в той или иной степени занимаемся Лесом. И представьте, прижилось! Правда, название взяли другое и празднуем в последнее воскресенье сентября. В этом году – двадцать шестое, первый день декады. Праздник, неофициальный, вечером после работы, отметим в лаборатории, в своём кругу.
– Да, Яков Израилевич, конечно. Я отчёт принёс, вы просили…
Завлаб принял у Егора листки, мельком проглядел и положил в папку.
– Честно говоря, это чистой воды формальность, уж извините, что усадил вас за писанину. К сожалению, от журнала, который вы принесли, особого проку нет: в нём только данные по калибровке оборудования. Видимо, профессор Новогородцев забрал их домой, чтобы подготовиться к очередному эксперименту. А вот за блокнот спасибо – в нём обнаружилось нечто действительно ценное.
– Что же?
Егор постарался, чтобы вопрос прозвучал нетерпеливо, как и подобало юнцу, жаждущему положить силы на алтарь науки.
– Теперь мы знаем, где искать записи Новогородцева. Они в сейфе, в его лаборатории.
– Так может, сходить и туда? Найдём, заберём, не впервой!
Завлаб покачал головой.
– Это в Курчатовский-то? Больно вы скорый, юноша! Это один из самых опасных районов Леса. Люди там почти не живут – чудовища, мутанты. Одно слово, Щукинская Чересполосица. Нет, вам это пока не по зубам, во всяком случае, в одиночку.
– Почему же в одиночку? Гоша может проводить.
– Для такого задания нужен проводник посерьёзнее. Есть один на примете – мой добрый знакомый, лучший егерь Леса. Его тут называют «Бич».
«…вот и Гоша о нём упоминал, и тоже в связи с чудовищами. Совпадение? Ох, вряд ли…»
– Яков Израилевич, можно ещё вопрос? Мне бы хотелось побольше разузнать о погибшем студенте. Не подскажете, где найти его одногруппников?
– О Конкине? Да, большое несчастье… перспективный был молодой человек, большая утрата для нас.
Завлаб подошёл к доске с расписанием.
– У сто третьей группы сейчас лабораторки по генетике у профессора Симагина. Знаете, где это?
– Найду.
– И зайдите к секретарю кафедры. Я распоряжусь, чтобы вам выдали его личное дело. И если что-нибудь узнаете – поставьте меня в известность, договорились?
– Обязательно.
II
Как ни бились метеорологи, как ни колдовали с математическими моделями на суперкомпьютерах, сколько ни выдвигали головоломных теорий – им так и не удалось объяснить, почему в бывшем мегаполисе установился почти субтропический климат. Обитатели Леса давно забыли, что такое снег; деревья не успевали сбросить листву, а на ветках уже проклёвывались новые почки. Берёзы и клёны соседствовали здесь с пальмовыми рощами и древовидными папоротниками. Но день и ночь по-прежнему сменяли друг друга в строгом соответствии с географией, так что восход солнца 25-го сентября случился в положенное для этой широты время, в четверть седьмого утра.
Коля-Эчемин не рискнул отправиться в путь раньше – в темноте ничего не стоит пропороть днище пироги о топляк или корягу. Зато при утреннем свете они быстро оставили позади Серебряный Бор, протиснулись между обломками Строгинского моста и подошли к воротам шлюза номер восемь, первого в цепочке Тушинского Переволока.
Механизмы, управляющие огромными створками, давным-давно проржавели насквозь и не действовали. Речники вышли из положения: приоткрыли верхние ворота обоих шлюзов, а на нижних установили лебёдки с электроприводом. Током их снабжал генератор, приводимый в действие кустарной водяной турбиной в канале резервного водостока. Когда он выходил из строя, в ход шли большие ручные вороты – с их помощью можно было поднять посудины водоизмещением до десяти тонн.
Им повезло: динамо и лебёдки действовали исправно. Не прошло и трёх часов, как пирога, миновав шлюз номер семь, вышла на простор Химкинского водохранилища.
На Речвокзале черта, отделяющая Лес от «нейтральной территории», отстояла довольно далеко от стен. Страдающие Лесной Аллергией чувствовали себя в безопасности по всему парку и набережной, тянущейся на полторы сотни метров по обе стороны от здания с адмиралтейским шпилем и колоннадами ротонд. У раскрошенного бетонного причала доживали свой век три больших круизных теплохода. Первый, носящий имя «Президент», играл роль причала, к которому швартовались прибывающие лодки. Другой, на облупившемся борту которого едва различалась надпись «Две столицы», служил плавучей гостиницей. Третий, приткнувшийся к пирсу по ту сторону незримой границы, скрылся под сплошной подушкой лиан и ползучих кустарников, превратившись то ли в плавучий островок, то ли в замшелую спину древнего ихтиозавра, выбравшегося погреться на солнышке.
Пирога устроилась на наклонных мостках у борта «Президента». Сергей вслед за остальными расписался в книге для прибывающих, помог Коле-Эчемину сдать багаж в камеру хранения и распрощался с попутчиками условившись встретиться вечером, в одном из местных заведений.
– Понесёшь заказчику? – каякер кивнул на притороченный к «Ермаку» тубус.
– Да, Манукяну.
– Это который «Старьё-Бирём»?
– А ты знаешь на Речвокзале других армян?
– Нет, только Кубика-Рубика.
– Ты смотри, при нём случайно не ляпни…
– Он что, такой крутой? – насторожился Коля. – Вообще-то я тут редко бываю, обычно не поднимаюсь выше Серебряного Бора.
Сергей издал негромкий смешок.
– Дядя Рубик тихий, вежливый. Но ссориться с ним себе дороже, клык на холодец! Он и сам человек уважаемый и дружит с очень, очень важными особами. Без него здесь ни одно серьёзное дело не делается, а ты – «Кубик-Рубик»!