Борис Алмазов – Я иду искать (страница 3)
– Давай! – приглашает меня Роберт Иванович. – Давай, Макаров, выбирай первым – ты альбом отыскал!
– Да ладно, – говорю, – я потом.
Слабая у меня надежда была, что следопыты как накинутся – всё расхватают и мне ничего не достанется.
– Не скромничай! Давай прямо с первого листа.
Все в альбом носы уткнули! Малявка даже ахнула. Там жёлтая фотография: трое военных – у одного лицо всё бинтами завязано – и пионеры. А под снимком подпись: «На встречу к нашим пионерам пришли герои-орденоносцы, участники боёв за Халхин-Гол, бывшие выпускники нашей школы ».
– Не! – говорю. – Это Халхин-Гол! Это надо испанский язык учить!
Роберт Иванович глаза вытаращил:
– Зачем испанский?
– Придётся же в Испанию писать! Ветеранов разыскивать!
Тут все замолчали, а один дылда, который мне язык показывал, как захохочет:
– Умираю! Он думает, Халхин-Гол – в Испании! – У него прямо истерика началась, как у Анны Карениной в кино.
И все тоже: Ха-ха-ха! Испания! Хи-хи-хи! Серость! Не знает, где Халхин-Гол!
Все смеются, заливаются. Я сначала растерялся, потому что, действительно, не знал, где этот Халхин-Гол! И вообще что это! Город, гора или пустыня. Но то, что я этого не знал, ещё не означало, что я глупый! Я, может, поумнее их всех!
– Ах, так! – закричал я.
Как повернусь, как побегу из кабинета! Как будто я на них очень обиделся! Ну просто возмутился! Как будто я такой нервный, что не могу их смеха выдержать! И в раздевалку! Рванул, как спринтер! Никто ничего, наверное, и сообразить не успел, а я шапку в охапку и – домой!
Портфель мне Васька обещал занести, и я бежал налегке. Светило солнце, небо было голубым и морозным! Хорошо быть умным и хитрым! Эти следопыты думают, что если они чего-то там в книжках вычитали, хоть про этот Халхин-Гол, хоть про что, так и умные… Нет, это я умный! Их теперь, наверно, Роберт Иванович ругает за то, что они такие грубые и нечуткие! А мне их смех до лампочки!
Один раз я у Аги варенье съел – целую банку! Меня ругают. Ну, я, конечно, глаза в пол, Ага с холодным компрессом на диване лежит, а дед с работы пришёл, послушал, послушал, да и говорит:
– Ему ваши морали как слону дробинка! Ему плюнь в глаза: оботрётся и ещё пять банок варенья сожрёт! – Это дедова обычная шутка. Папа говорит, что от таких шуток не то что лошади краснеют, а кони с Аничкова моста могут в Фонтанку прыгнуть!
Я как про деда вспомнил, у меня сразу настроение хуже стало. Он бы меня из кабинета не выпустил. Он на меня всегда как кобра или как рентген смотрит – насквозь просвечивает! Ну да ничего! Вот когда я вырасту, я и деда запросто обдурить смогу! И тогда я запел:
Я от алгебры ушёл!
И от Лукича ушёл!
И от директора ушёл,
И от следопытов ушёл,
И хоть от кого уйду!
А до каникул четыре дня, —
Значит, джинсы мои!
Их все как увидят —
Сдохнут от зависти!
3 ИЮЛЯ 1939 ГОДА. 6 ЧАСОВ УТРА
– Слыхал? – закричал лейтенант, постучав гаечным ключом по броне танка Б Т-7.– Шофёр из штаба ребятам рассказывал: они с полковником вон там на японцев напоролись.
– Врёшь! – Из танка вылез другой лейтенант, с рассечённой бровью. – Там же монгольская кавалерия стоит.
– Елки-палки! – высунулся из-под танка механик-водитель . – Когда же они успели?
– А вот успели! – взволнованно говорил тот, что принёс известие. – Шестая кавалерийская монгольская дивизия отошла, самураев – как грязи! И артиллерия хоть какая, и тяжёлая, и…
– Погоди ты! – оборвал его лейтенант с рассечённой бровью. Он вытащил бинокль и, взобравшись на башню, стал смотреть в рассветную степь.
– Ну, чего там?
– Непонятно… – ответил лейтенант. – Только если это не трепотня… Механик, тяги в порядке1
– Ща! – Механик сунулся под танк. – Ща!
– Ваня! Давай по-шустрому готовь боекомплект/ Ну, лейтенант, если брехня…
– Какая брехня! – засуетился тот, что принёс новость. – Думаешь, в бой пойдём?
– Ты что, слепой? – спрыгивая с танка, сказал лейтенант с рассечённой бровью. – Не понимаешь? Если они сейчас там, то через сутки они у нас на фланге и в тылу.
– Не паникуй! – прошептал, бледнея, его товарищ.
– Я не паникую, а рассуждаю…
– Командиров машин к командиру полка! – раздалась команда.
– Эх! – торопливо поправляя ремни и стряхивая белобрысую чёлку на глаза, чтобы прикрыть рассечённую бровь, сказал лейтенант. – Стало быть, не брехня…
От укрытых в окопах короткоствольных, словно курносых, танков, выкрашенных под цвет пыльной выгоревшей степи, бежали люди в танковых шлемах и комбинезонах.
– Неужели сейчас в бой пойдём? – растерянно спросил тот, что первым узнал новость.
– Не сегодня, так завтра, – ответил белобрысый. – Плохо, что позиция не блестящая… А так всё лучше, чем на жаре этой торчать. У моего механика всё время кровь из носу идёт – в машине как в духовке…
– Равняйсь! Смирно. – По тому, как тревожно застыл строй, как внимательно смотрели на командира танкисты, словно старались угадать свою судьбу, чувствовалось, что известие о японцах распространилось среди танкистов.
– Товарищи! – сказал командир полка, машинально по правив новенький орден Боевого Красного Знамени, полученный за бои в Испании. – За последнюю ночь обстановка резко изменилась. Противник числом до десяти тысяч штыков и, по весьма приблизительным данным, около полутора сотен стволов артиллерии занял плацдарм у горы Баин- Цаган. Это очень серьёзная опасность для всего фронта… Наша надежда на скорость! Ясна моя мысль?
Мысль была ясна всем, и первое, о чём подумали танкисты,– это, что бой будет неравным и что первыми в огонь пойдут они – авангард 11-й бригады. И от них зависит, собьют они врага или японцы начнут развивать наступление. Командир полка не мог сказать этим ребятам, только что выпущенным из училищ, что у нашего командования в
резерве всего пятьдесят орудий. Ему, опытному военному, было ясно, что, как только танки выйдут из укрытий, их начнёт бомбить японская авиация, и кто знает, сколько машин не дойдёт до рубежа атаки…
– Так что, ребята, – сказал он, сняв фуражку и погладив седые виски, – весь расчёт на то, что они ещё не окопались… На скорость, в общем. – Он посмотрел на рассечённые брови некоторых командиров машин и подумал: «Ещё вчера я ругал их за излишнюю доброту, за то, что они, жалея механиков-водителей, сами садились за танковые рычаги… А вот теперь у этих мальчишек свежие экипажи, отдохнувшие и выспавшиеся… Бывает ли доброта излишней?»
От передового танка замахали флажками, и скоро сигнальные флажки поднялись над башнями всех бронемашин.
– Заводи!
Лязгая гусеницами, фырча моторами, выплёвывая струи голубого дыма, качнулись и тронулись танки…
* * *
«…В 10 часов 45 минут главные силы 11-й танковой бригады развернулись и с ходу атаковали японские войска…
Бой продолжался день и ночь 4 июля, и только к 3 часам утра 5 июля сопротивление противника было окончательно сломлено, и японские войска начали поспешно отступать к переправе. Но переправа была взорвана их же сапёрами, опасавшимися прорыва наших танков. Японские офицеры бросались в полном снаряжении прямо в воду и тут же тонули, буквально на глазах у наших танкистов».
Г. К. ЖУКОВ, МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА,
ЧЕТЫРЕЖДЫ ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА.
(Из книги «Воспоминания и размышления».)
Глава четвёртая «ПИФАГОРОВЫ ШТАНЫ»
Около нашей парадной я нос к носу столкнулся с дедом! Он стоял с каким-то дядькой, разговаривал. Конечно, он увидал разорванную штанину и тут же ко мне прицепился:
– Нy-ко, постой, постой! пифагоровы штаны! Во все стороны равны! – И как захохочет – все его металлические зубы заблестели. Мне на его смех начихать, но тут выходит из дома Скворцова. В такой момент!
У деда ручищи железные! Он меня и туда и сюда вертит, чтобы моя коленка голая видна была, и радуется: