Борис Алмазов – Считаю до трех (страница 2)

–

Я же всех победил. Я – чемпион! – опять закричал Лёшка.

–

Что? – поднял брови тренер. – Иди исправляй двойки!

Наверное, у Лёшки в это время было такое лицо, что тренер смягчился и добавил:

–

Кимоно можешь оставить у себя, до возвращения.

Он положил руку Лёшке на плечо. Но мальчишка стряхнул её…

«Выгнали! Выгнали!» – эта мысль постоянно стучала у Лёшки в голове.

–

Ну, ничего! Ничего! – приговаривал он, обливаясь потом, тридцатый, сороковой раз отжимаясь от пола. – Я ещё вам всем покажу! Перейду в другое спортивное общество, я всем из этой дурацкой секции пятки на затылок заверну. Не исподтишка! Честно! На соревнованиях. И вы ещё, товарищ тренер, пожалеете, что выгнали меня.

Он не собирался исправлять двойки, а целыми днями возился с эспандером и гантелями, с пособиями и рисунками по дзюдо. У него болели мышцы, но, стиснув зубы, Лёшка продолжал тренироваться в одиночку днём, а по вечерам отрабатывал приёмы со Штифтом.

–

Вот ты уйдёшь, я без тебя здесь совсем пропаду! – вздохнул Штифт.

–

Я тебя год учу драться! – сказал Лёшка. – Ты кучу приёмов знаешь и не слабак, а защитить себя не можешь! Ты же не трус!

–

Не трус! – согласился Штифт.

–

Так в чём же дело? Ногой не бьёшь, в лицо не бьёшь!

–

Так ведь жалко! – сказал Штифт – Одно дело грушу колотить, а другое – живого человека.

–

Жалко? – закричал Лёшка. – А они тебя жалеют? Ты что, забыл, как тебя Монгол с дружками отделал, «жалко»? На таких добреньких, как ты, воду возят.

Штифт только вздыхал в ответ.

–

Мой отец, знаешь, как говорит? Жизнь – это война: либо ты бьёшь, либо тебя! Она, подлая, так устроена, что всегда один едет – другой везёт! Тот, кто везёт, – ишак! Ты что, ишак?

–

Ну чё ты, чё ты, – сказал Штифт, – чё ты обижаешься? Тебе хорошо – у тебя мужской характер. Раз – и ушёл. А я так не могу.

–

Чего ты не можешь? – глядя на конопатый нос Штифта, спросил Лёшка.

–

Ничего не могу! И уйти не могу. Без меня мать совсем сопьётся!

–

Что ты, её теперь до конца жизни тащить обязан?

Штифт в ответ пожал плечами.

–

Вот если бы она замуж вышла да пить бросила, я бы сразу от неё ушёл, – сказал он, – так не могу. Пропадёт она без меня. Вчера позвонила с работы. «Приходи, – говорит, – сынок, получи мой аванс, и пусть теперь все деньги у тебя будут, а то я их размотаю. Меня деньги не любят…» Вот! – вздохнул Штифт, подкладывая щепки в огонь. – Теперь прощай жвачечка!

–

Как это? – удивился Лёшка. – Теперь же все деньги у тебя – бери сколько хочешь!

–

В том-то и дело, – засовывая руки в старенькую курточку, сказал Штифт. – Это раньше – от завтрака накопишь или там у матери из кармана мелочь возьмёшь, а теперь нельзя. Что ж я, сам у себя деньги воровать буду?

–

Ну а завтрак? От завтрака же можешь оставлять? – удивился Лёшка, совершенно не понимая философию Штифта.

–

Нет, – ответил Штифт, – не могу! Я так подумал, что мне теперь нужно быстрее сил набираться, нельзя на жратве экономить…

–

Ну ты даёшь… – только и смог сказать Лёшка.

–

Я знаешь что хочу? – повернул к дружку раскрасневшееся от огня лицо Штифт. – Я хочу мать вылечить! Я ее в больницу положу, где от пьянства лечат! Она же не плохая, она даже очень добрая, только несчастная и безвольная! Ее все обманывают и никто понять не может…. А так она хорошая.

–

Ты счастливый! – сказал Лёшка. – Ты своей матери нужен. А я своей не нужен!

–

А мне? Я бы без тебя пропал!

–

Ты не в счёт! Ты мой единственный кореш. Только уж больно ты добренький. Нельзя таким быть. Надо быть резким человеком. Волевым и целеустремлённым… Нужно в себе развивать жизнестойкость и бойцовские качества – так отец говорит – иначе ничего не добьёшься в жизни.

–

Может быть, и я когда-нибудь таким стану, – сказал

Штифт,      –      ты,      что      ли,      всегда таким был, как сейчас?

–

Всегда! – отрезал Лёшка, но это была неправда, и он это прекрасно знал.

Глава вторая

КАКИМ БЫЛ ЛЕХА

Алёша Кусков до десяти лет жил в деревне на Владимирщине, с матерью и бабушкой, отца он почти не помнил. Отец уехал в город, когда Алёшка ещё не умел ходить. Мать всё собиралась к нему в город, но он не очень приглашал, как понял Алёшка из разговоров.

Сейчас, сидя у маленького костерка на пустыре за новостройками, Алёша Кусков, по нынешнему своему прозванию Лёха, вспомнил бревенчатый дом, куст сирени, который ломился весною в окно его комнаты. Тёплую, словно живую, печь, лохматого Напугая, что кидался каждое утро мальчишке на грудь и норовил лизнуть в щёки. Он вспомнил бабушку.