Борис Алмазов – Дорога на Стамбул. Часть 2 (страница 17)
– Что ж с тобой у болгар-то приключилося, что прилетел ты, не долечившись, как помешанный … и рожа порепанная…
– Да какая там приключения! – нехотя ответил Осип. – Конфуз один.
И он рассказал Трофимычу, как может быть не рассказывал бы отцу, о том как хорошо ему было в доме Кацаровых, и, как было, размечтался он жить в таком как у Петко доме, в этом чудном краю и как приглянулась ему Василика. И про бой…(Хотя про бой Трофимыч, к удивлению, Осипа знал больше, чем он сам. Славейков написал подробнейшее, благодарственное письмо подполковнику Бакланову, о том, как Осип организовал оборону, остановил продвижение турецкого транспорта к Плевне, и просил Бакланова о «высоком награждении» казака.)
– Вишь, как они обо мне! – сказал Осип, сглатывая ком, появившийся в горле, – А я то, как котяра блудливый…
Осип подробно и неторопливо, словно занозу больную выдавливал, рассказал Трофимычу и про Агрофену, и про то, как замечталось ему остаться в Болгарии, потому, по всему судя, он человек лишний.
– Ну, и глянулась мне эта Василика… Сильно глянулась… А она оказывается сумасшедшая. Ее турки взводом ссильничали, и дитенка ее на штык подкинули. Вот она умом и повредилась. А тут мне болгары Шайтана подарили. Конь от турок веденный, напуганный. Я, чтобы он не пугался, мундир турецкий натянул, мундир то синий как у нас, да навовсе табачищем провонятый. Ну, конь-то к запаху приобык, так не пугался. А у нее, у Василики, чтой-то в голове и защелкнулось, решила, видать, что я и есть – турок. Подманила меня, да и ножом… Болгары сбежались! Крик! Стыдоба.
– Какая стыдоба! Через чего, когда она умом тронутая? Уж, больно ты, Ося, совестлив! Тяжко тебе на свете будет, ох, тяжко…
– Я и сейчас, вашбродь, как рассказываю, а самого от стыда в жар кидает. Болгары то ничего, а я ночью поседлался, да и поехал в полк, от стыда подальше… Нет уж, видать, не судил мне Господь в здешних краях гнезда завивать…
– Об том и не мечтаем, – вздохнул старый и, одинокий как перст, подхорунжий. – А и то сказать, чего мы загадываем, война не вся, и скорого конца ей не предвидится. Какое там гнездо, когда, может тут, в землю поляжем…
– Да уж по мне лучше в бой, чем тут в бане сидеть.
– Сиди да радуйся.
– Чего радоваться, нужно турка долбить.
– Цени, дурачок, сладкую минуту . Молодой еще – радоваться не умеешь..
Документы
«Отряд Гурко состоял из 50 тыс. человек и 170 орудий. Это была гвардия, недавно прибывшая к Плевне. Первый удар было решено направить против Горного Дубняка, где турки имели 4 тыс. человек пехоты, 500 человек конницы и 4 орудия. Они занимали удачную позицию на возвышенностях, укрепленную двумя редутами и окруженную рядом окопов. Для атаки выделялось 20 батальонов, 6 эскадронов и 48 орудий. Войска должны были одновременно наступать тремя колоннами – с севера, востока и юга. В 8 часов 12 (24) октября русские завязали бой с противником. Генерал Гурко отдал приказ подготовиться к штурму. Сигналом к нему должны были служить три батарейных залпа в каждой колонне, начиная с правой. Правая колонна подала сигнал и пошла вперед. Другие колонны двинулись с опозданием. «Таким образом,– писал Гурко, – условный сигнал не был выполнен и мои предположения об единовременной атаке рушились»2. Гвардейские части, впервые участвовавшие в бою, наступали сомкнутым строем и несли большие потери. «Как и следовало ожидать, – отмечал Гурко, – последовал целый ряд отдельных атак. Все части, встречаемые в высшей степени губительным огнем, не могли дойти до главного редута» '. К 12 часам гвардейцы овладели Малым редутом и окружили Большой редут, но из-за сильного огня дальше продвинуться не сумели и залегли.
Генерал Гурко решил возобновить атаку лишь с наступлением сумерек. Тем временем под жестоким огнем турок солдаты поодиночке и группами стали накапливаться около редута. Они применяли перебежки и переползания. К 18 часам во рву сосредоточилось уже достаточное количество войск. Они находились в мертвом пространстве и не могли поражаться противником. Когда настали сумерки, раздалось мощное «ура» и на редут со всех сторон бросились русские войска. Завязался горячий штыковой бой. Он длился около получаса. Противник не выдержал удара и капитулировал. Победа досталась дорогой ценой. Потери русских убитыми и ранеными составили около 3,3 тыс. человек. Турки потеряли убитыми и ранеными около 1,5 тыс. человек и пленными 2,3 тыс. человек». Сборник материалов по русско-турецкой войне 1877—1878 гг. на Балканском полуострове, вып. 48, стр. 295.
Однако скоро настали дни, когда баню в окрестностях Плевны многие стали вспоминать, как рай на земле. Опять над армией грозно прозвучало имя залитого кровью Шипкинского перевала. Только теперь против горного гарнизона ополчились не только турецкие батареи, искусные стрелки, свезенные со всего мусульманского мира, обкуренные гашишем головорезы, шедшие на штурм и не чувствовавшие, в наркотическом бреду, боли, но сама природа. На смену испытанию огнем и жарою, пришло испытание льдом и холодом.
Документы:
«Вскоре стало известно, что Гвардия под начальством генерала Гурко начнет действия по занятию Софийского шоссе. На этой линии, столь для турок важной, они возвели ряд укрепленных позиций и таким образом обеспечивали движение транспортов в Плевну. Главный удар решено было направить на редут у Горного Дубняка, а демонстрацию произвести у Телиша, южнее Г.Дубняка; кроме того к Плевне была выдвинута 1-я бригада 1-й Гвардейской пехотной дивизии, которая заняла позицию против турецкой позиции у Дольнего Дубняка, на Софийском шоссе, севернее Г.Дубняка. Эта бригада должна была прикрыть операции наших войск у Г.Дубняка и Телиша в случае, если бы турки выслали из Плевны войска на помощь гарнизонам Г. Дубняка и Телиша.
У Г.Дубняка произошел кровавый бой, но к вечеру 12 октября редут был взят. У Телиша демонстрация стоила нам больших потерь, и турки удержали позицию в своих руках.
Против нашей бригады турки не выслали из Плевны никого, и мы, укрепив нашу позицию, простояли на месте в ожидании неприятельской атаки. Поздно вечером, когда редут у Горного Дубняка был взят, Преображенский полк был выслан к Горному Дубняку для прикрытия перевязочного пункта и на случай ночной атаки неприятеля.
Тут, у Горного Дубняка, мне пришлось впервые увидеть ужасы войны, страдания раненых, которых было множество; врачи перевязывали их на самом месте боя, при слабом освещении фонарей.
Глухие стоны, вопли, истерические рыдания, иногда страшный вой, когда пилили без всяких необходимых средств, без анестезии, без анатомических столов, прямо на земле…
Обходя перевязочный пункт, вернее целое поле, я видел множество офицеров и солдат, которым уже никакой человеческой помощи не нужно было. Они пали смертью героев во время боя. На откосе бруствера редута я нашел тело капитана Измайловского полка; он бросился вперед своих солдат и был поднят турками на штыки…
Все эти ужасы произвели на меня потрясающее впечатление; они вызвали не чувство страха – я был молод, здоров, силен, – но у меня притупился интерес к жизни, невольно чувствовалось, что стыдно думать о житейских заботах, о пище, сне… Это были безразличие, апатия было мгновенное притупление жизненной силы, невольное чувство, что и для нас жизнь кончена…
Это чувство было настолько сильно, что на другой день утром мне и в голову не пришла мысль, чтобы заказать обед, да и повар наш был в том же настроении, ибо меня не спрашивал, к какому времени приготовить обед, и сам ничего не делал, чтобы подготовить варку; только когда голод напомнил о себе, тогда мы спешно приготовили пищу.
Такова изнанка войны или, может быть, вернее, ее настоящее лицо, страшное, зловещее, и тем более достойны преклонения и удивления те, кто, видя это лицо, идут в бой, зная, что придется пожертвовать собою «за друга своя».
М.Д.Скобелев считается легендарным героем, но он сам говорил близким людям, что чувство страха на поле боя у него было сильное, но он побеждал его силою воли; те, кто его видел в боях, говорили мне, что лицо его страшно бледно; зная это, Скобелев всегда надевал белый китель, ездил на белом коне, чтобы менее заметна была необычная белизна лица, и казалось, что он совершенно спокоен. Но ведь это и есть настоящая храбрость – победить самого себя, победить свойственное человеку чувство самосохранения.
16 октября была взята позиция у Телиша, но на этот раз после основательного артиллерийского обстрела со всех сторон; конечно, туркам нелегко было выдержать эту страшную бомбардировку, но было и другое условие, способствовавшее сдаче Телиша.
Когда турки сдались, то генерал Гурко потребовал, чтобы гарнизон вышел из укрепленного лагеря и у выхода сдавал оружие нашим войскам, построенным шпалерами по обе стороны Софийского шоссе. Генерал Гурко подъехал к выходу из лагеря и приказал начать движение; тогда мы увидели комическое зрелище: впереди турецких пленных шел паша и большого роста жирный турок, с двумя саквояжами в обеих руках; он весело улыбался, кланялся генералу Гурко и нам направо и налево и производил не только смехотворное, но и плачевное впечатление, и про него можно было сказать: «Вот человек, достойный слез и смеха». Генерал Гурко смотрел на него с презрением и не отвечал на его поклоны. Потом мы узнали, что в двух саквояжах паша унес всю казну своего отряда.