Борис Алмазов – Деревянное царство (страница 3)

–

А вдруг там «Слово о полку Игореве»? Представляешь?

–

И что вы с ней будете делать?

–

Раскрывать будем. По листочку отклеивать – и на рентген. Года через два прочтём!

«С ума сойти! – подумал Петька. – Это два года пергамент колупать. Помешаться можно!»

–

А вдруг там карта с кладами! – сказал он. – «Пиастры! Пиастры!»

–

Пиастры нам и даром не надо. Восемнадцатый век, механическая чеканка – художественной ценности не представляет… Вон в Новгороде на раскопках сапог двенадцатого века нашли! Двенадцатый век – это, брат, не пиастры! А грамоты берестяные! Я когда их разворачивал, сердце где-то в голове от радости колотилось… Они скрученные были, – пояснил он Петьке, – ну как кора скручивается.

Николай Александрович быстро и ловко расставил посуду. На резном деревянном блюде с надписью «Хлеб да соль» лежали бисквиты, в смешном шестигранном чайнике заваривался чай.

У Петьки глаза разбегались: он никогда не видел так много старинных вещей! Серебряные с чернью ложечки, сахарница – на ней было нарисовано улыбающееся и подмигивающее лицо. Прусский солдат-щелкунчик в полметра высотой. Кладёшь в его зубастую пасть орех, нажимаешь сзади на косу – крак – и выскакивает ядрышко.

Вся посуда была разная и немножечко порченная – щербатые края, трещинки… Но Петьке эти вещи казались прекрасными, – наверное, у каждой из них была своя тайна, своя история. Они были живыми.

–

Вот если бы все эти ложки-плошки заговорили, можно было бы книгу написать, – словно читая Петькины мысли, задумчиво сказал отец.

–

Много бы я дал, чтобы эти вещи заговорили! – сказал Николай Александрович. – Вот эта ложечка, например, открыла бы секрет своего изготовления: видишь, чернь по серебру? А как это сделать, теперь никто не знает. Если бы вещи спросить можно было, учёные бы жизнь за это отдали. Вон в Индии столб железный стоит две тысячи лет, а не ржавеет и не окисляется. Нынешние металлурги сколько ни бьются, а сделать, чтобы железо без специальной обработки не портилось, не могут…

–

Это инопланетяне столб поставили, – прихлёбывая чай, сказал Петька, – я кино смотрел.

–

Сами мы инопланетяне! – вздохнул реставратор. – В Костроме да в Ярославле ещё в двадцатые годы изразцы делали, которые цвет не теряют и ни от солнца, ни от мороза не портятся. Лет десять назад хватились – а мастеров нет. Кто от старости умер, кто в войну погиб… Секрет изразцов утерян! Как вспомню про это, плакать хочется. Ведь я уже жил тогда, можно было этих людей встретить, расспросить. Мне же в войну уже четырнадцать лет было, я всё понять мог!.. Сами как инопланетяне: ничего про себя не знаем!

–

Ты преувеличиваешь, – сказал отец.

–

Что преувеличиваю? Кто твой дед был? А прадед? То-то,

что не знаешь! Ну ладно! Вы пейте чай, а мне… кое-что доделать надо. Тут работа механическая… Я буду разговаривать и делать… Это из Польши привезли.

На верстаке в углу стояла деревянная статуя – голый человек в венке из колючек пригорюнившись сидел на пенёчке.

–

Куда я лупу задевал? – начал шарить реставратор на столе.

–

Да вон она у тебя на лбу.

–

Спасибо! Склероз у меня!

Он спустил свой бинокль на глаза, взял длинный шприц и стал совсем похож на доктора. Реставратор шприцем вливал в червоточины и трещины статуи какую-то клейкую жидкость.

–

Совсем статую червь изъел…

–

Ну как, – подмигнул отец Петьке, – нравится?

–

Ничего, – ответил сын, прикидывая, к чему весь этот разговор.

–

Вот завтра закончу, – говорил сам себе реставратор, – а послезавтра на самолёт – ив Польшу…

–

Как в Польшу? – закричал отец. – Меня на сборы воинские отправляют, я же хотел у тебя отпрыска оставить!

–

Дела!.. Можно его Люське оставить, но у неё, сам понимаешь, внук двухнедельный… Хочешь дитё понянчить?

«Что я, Ванька Жуков?» – подумал Петька.

–

Его самого ещё нянчить нужно! – сказал отец. – Он твоего внука не той стороной в горшок посадит. Это же не парень, а сто рублей убытка!

–

Слушай! – сказал бывший вожатый. – А ты его пошли в деревню. Клава его с удовольствием примет. А парню воздух нужен. А то он у тебя как огурец – весь зелёный и в пупырях!

«Ничего я не в пупырях!» – возмутился в душе Петька. Он себе вполне нравился, особенно когда делал перед зеркалом мужественное лицо.

–

Да неудобно, – сказал отец.

–

Ну, ты даёшь! Да ты старикам только радость доставишь! Тебя всегда сыном считали! Ты представь: деревня – пять дворов. Зима! Живут два старика – и вдруг к ним парень приезжает: косая сажень в плечах, кровь с молоком!

«Как ехать в какую-то дыру, так я сразу кровь с молоком», – затосковал Петька.

–

Ну, я на тебя надеюсь! – сказал отец.

–

Николай Александрович! – шёпотом спросил Петька, когда он провожал их в прихожей. – А в школу завтра можно не ходить?

–

Старик, – так же шёпотом ответил реставратор, – о чём ты говоришь? Естественно! – и подмигнул.

Можно было, конечно, упереться, закатить истерику и не ехать в эту деревню в пять дворов, но тогда завтра нужно идти на сбор.