Борис Алексин – Необыкновенная жизнь обыкновенного человека. Книга 4. Том 2 (страница 12)

Как правило, обстрел вёлся из дальнобойных орудий с расчётом поражения тылов дивизии и армии, и на эту рокадную дорогу, по которой ежедневно курсировала полуторка санотдела дивизии, снаряды не попадали. Чаще всего они проносились над машиной довольно далеко, издавая даже не свист, а какой-то неприятный скрежещущий шелест. И Бубнов, и Алёшкин к этим звукам привыкли и почти не обращали на них внимания.

Так было и в этот раз, когда высоко над ними прошелестел первый снаряд, а затем раздался звук разрыва где-то километрах в двух. Единственное, что вызывало беспокойство – как бы не накрыло медсанбат. Они закурили и, проклиная противную дорогу, которая теперь то швыряла их машину в сторону, то подкидывала вверх, обменялись своими опасениями.

Снаряды продолжали со ставшим уже привычным звуком проноситься над ними. Вдруг звук летящего снаряда внезапно резко изменился: вместо шелеста послышался воющий свист, заставивший Бориса невольно нажать ногой на тормоз. Вслед за этим почти перед самой машиной раздался сильный всплеск упавшего между брёвнами тяжёлого предмета, треск сломанных жердей, устилавших дорогу, и шлёпанье по воде кусков дерева. В ветровое стекло машины плеснул такой фонтан воды, торфяной грязи и комков снега, что полностью залепил стекло. Оба поняли, что впереди упавший снаряд. Они зажмурились, и, стараясь сжаться и как можно глубже спрятаться вниз, за мотор машины, плотно прижались друг к другу, и, обнявшись, сидели несколько мгновений, охваченные каким-то оцепенением. Ждали взрыва снаряда и, конечно, оба полагали, что если это будет не полный конец, то, во всяком случае, тяжёлое ранение. Судя по звуку, снаряд упал не более чем в 10–15 метрах от машины, а разрушительную силу тяжёлых артиллерийских снарядов им уже доводилось видеть.

Прошло, наверно, не меньше минуты, а взрыва всё не было. «Наверно, замедленного действия, – подумал каждый из них. – Может быть, успеем отъехать назад». И Бубнов первым сказал:

– Товарищ начсандив, мотор-то заглох. Я вылезу, заведу (машина заводилась ручкой, стартер уже давно не работал, как, впрочем, и на других машинах), а вы сдавайте назад.

– Нет, – ответил Борис, – я не сумею сдать машину как следует назад, только спихну её с лежнёвки и засажу в болото. Машину сдавать будешь ты, а я пойду заводить. Давай ручку, она с твоей стороны.

Ни одному из них почему-то не пришла в голову мысль бросить машину и бежать от опасного места как можно дальше и быстрее.

Алёшкин выскочил из машины и очутился сразу же почти по колено в ледяной воде. Но ниже под ногами был твёрдый и ещё нерастаявший грунт. Жерди в этом месте разошлись. Он взобрался на них, и, взяв протянутую ему шофёром заводную ручку, осторожно продвигаясь вдоль передних колёс, с опаской поглядывая на чёрный предмет, как пенёк, торчавший между жердями лежнёвки, и не в десяти, как они думали, а в каких-нибудь трёх метрах от радиатора, начал заводить машину. К счастью, мотор не остыл и завёлся буквально с пол-оборота.

Бубнов, пересевший тем временем к рулю, начал медленно сдавать назад. Он был очень искусным шофёром, и машина слушалась его, как живая. Борис следовал пешком за ней, перескакивая с жерди на жердь.

Отъехав метров на сто, Бубнов остановился и сказал подошедшему Алёшкину:

– Что-то он, проклятый, не взрывается. Всю душу измотал, я пока ехал, всё ждал – вот-вот трахнет.

Они снова закурили, артобстрел прекратился, Борис посмотрел на Бубнова и вдруг сказал:

– А знаешь, Алёша, я пойду посмотрю на снаряд, чего это он не взрывается.

– Ну вот, товарищ начсандив, тоже выдумали! Садитесь в машину да давайте поскорее до разъезда пятиться, а то как бы пробку не создать, ведь вперёд ехать нельзя.

– Нет, – возразил Борис, – как хочешь, а я пойду посмотрю. Нужно узнать в точности, что это было, и сообщить в ближайшую часть.

– Хорошо, – согласился Бубнов, – пойдём, только вместе, посмотрим.

И он стал торопливо вылезать из машины.

– А зачем вместе? – остановил его Борис.

– Как зачем? А вдруг рванёт? Вдвоём-то один другому поможет!

Алёшкин хотел было ещё возразить, затем махнул рукой:

– Ну, пошли, ты только держись от меня метрах в десяти.

Так они прошли эти сто метров. Кругом было тихо-тихо, ветер прекратился, и после смолкшей канонады эта тишина ощущалась особенно ясно.

Когда Борис, а вслед за ним и Бубнов, подошли к месту происшествия, заметили торчавший из воды между кусками сломанных жердей шестидюймовый снаряд. Собственно, они увидели только дно его, возвышавшееся над настилом лежнёвки сантиметров на пятнадцать, остальная часть воткнулась в ещё мёрзлый грунт. Каким образом снаряд залетел сюда, они не понимали. Можно было предположить, что пороховой заряд оказался недостаточным, и от этого получился такой большой недолёт, а вот почему он не взорвался? Так или иначе, без помощи сапёров здесь было не обойтись.

Рокадная лежневая дорога – самый кратчайший путь, связывающий тылы полков. Движение по ней было не очень интенсивным, но вечером стемнеет, а ведь ездили-то с выключенными фарами: любая машина могла наскочить на этот «стальной пенёк», и кто его знает, что тогда могло бы произойти.

Они быстро вернулись на машине к разъезду (такие разъезды у лежнёвок устраивались каждые полкилометра, а то и чаще), развернулись, и через каких-нибудь полтора часа были в штабе 41-го полка. Здесь они рассказали о случившемся, чем вызвали многочисленные возгласы удивления, и, узнав от начальника штаба полка, что к месту происшествия направлено отделение сапёров, поехали в 42-й полк кружным путём, через дивизионные тылы.

Оказалось, что при артобстреле в этот раз опять пострадал хлебозавод, в расположение которого упало два снаряда. Была разбита одна передвижная печь, и ранено три человека. Хлебозавод находился в двух километрах от поляны, занимаемой медсанбатом, и если с такой последовательностью и аккуратностью фашисты будут продолжать ежедневный артиллерийский обстрел, то самое большее через неделю дело дойдёт до квадрата с медсанбатом.

Алёшкин решил, что батальон необходимо быстро передислоцировать. С его точки зрения, самым подходящим было бы место, где находился только что обстрелянный хлебозавод. Наверняка по этому квадрату в течение месяца, а может быть, и больше, немцы стрелять не будут. К хлебозаводу сапёрами дивизии были проложены хорошие дороги, и если медсанбат встанет в 200–300 метрах от него, то этими дорогами будет удобно пользоваться. Он собирался доложить об этом командиру дивизии, чтобы получить разрешение на передислокацию, но сначала следовало как-то согласовать этот вопрос и с комиссаром. Хоть и возмущался Борис, как, впрочем, и другие работники штаба, что подобная зависимость тех или иных дел от настроения двух командиров мешала работе, но приходилось с этим считаться. Кстати сказать, в последнее время взаимоотношения между комиссаром и комдивом стали как будто налаживаться. Возможно, этому способствовали слухи о том, что Марченко скоро из дивизии уедет на командные курсы, после чего будет, очевидно, самостоятельно командовать каким-нибудь соединением.

Между прочим, Борис, благодаря своей способности быстро сходиться с людьми, очень скоро перезнакомился со всеми начальниками отделов штаба дивизии, а с некоторыми даже и подружился. Способствовали этому также и начальник Особого отдела с прокурором, которые помнили его по Хумалайнену и, добродушно подсмеиваясь, не однажды рассказывали о том, как командир роты медсанбата Алёшкин командовал ими в тот тяжёлый момент.

Очень большое влияние на всех работников штаба оказывали дружба Бориса с начальником политотдела Лурье, хорошие взаимоотношения с комиссаром дивизии Марченко, да и, наконец, довольно-таки уважительное отношение к нему со стороны командира дивизии, полковника Володина. Последнее, между прочим, объяснялось и тем, что Володин увидел в Алёшкине не только исполнительного и старательного штабного работника, успешно справлявшего со своими прямыми обязанности, но и толкового врача.

Полковник Володин, уже пожилой человек, перенёсший все тяготы Гражданской войны, принимавший участие в Финской, хотя и не был ни разу ранен, но страдал хроническим заболеванием суставов, которое часто обострялось. Проживание в сырой землянке, частые путешествия в расположение полков, оканчивающиеся, как правило, промоченными ногами, естественно, учащали и утяжеляли приступы болей в суставах.

Борис помнил, как его учили бороться с этим заболеванием, которое в простонародье тогда называлось летучим ревматизмом, а в медицине – полиартритом. Он дал задание аптеке медсанбата приготовить растирание с метилсалицилатом, настойкой водяного перца и другими компонентами, а также порошки, содержащие пирамидон и анальгин, и поручил ординарцу ежедневно по вечерам растирать колени и плечи полковника, а адъютанту – следить за тем, чтобы Володин аккуратно принимал порошки. Через неделю комдив почувствовал себя так хорошо, что на одном из штабных совещаний прямо сказал:

– Вот сколько докторов меня ни лечили, всё толку не было, а начсандив Алёшкин в неделю вылечил!

Нужно сказать, что мучительные боли в суставах очень часто провоцировали плохое настроение комдива. Избавившись от них, он стал относиться ко всем работникам штаба, в том числе и к комиссару дивизии, более терпимо. Это, конечно, тоже сыграло свою роль в становлении авторитета Бориса в штабе. С тех пор многие стали обращаться к нему с различными жалобами, чтобы получить врачебный совет, и почти всегда это приносило пользу.