Борис Абрамов – Валенсийский режим (страница 6)

Похожесть была не буквальная, а «внутренняя»: та же линия плеча, та же привычка смотреть не на волну, а на её тень.

Под снимком подпись: «Patacona. Tres puntos». Три точки.

Меня тронуло за ключицу.

- Совпадение, - сказал я.

- Опасная пыль, - ответила Катя в духе Марии-Хесус.

Автор, высокий парень с кистями фотографа и глазами садовника, подошёл:

- Удивительно. В каждом городе есть человек, который совпадает с фотографией. Как будто фото ждёт своего «двойника», чтобы стать законченным.

- Что значит «tres puntos»? - спросила Катя. - Вы... рисовали их?

- Нет, это был рисунок на песке, шутка друзей. Я только успел нажать.

- А женщина на фото?

- Туристка. Говорила по-русски. Улыбалась так, будто знала: море её не съест.

Он помолчал, посмотрел на снимок.

- Знаете, что такое Патакона? Старое название - «Пата де ока». Гусиная лапа. Раньше здесь были болота, останавливались стаи на миграции. Люди говорили: если увидел три следа гусиной лапы на песке - значит, скоро перемены. Хорошие перемены. Может, поэтому три точки на этом пляже - всегда про выбор.

Мы ещё долго ходили между работ. Ловили в отражениях то нас, то людей, которыми могли бы быть.

Катя вдруг остановилась:

- Я иногда боюсь «совпасть» с собой на фотографии. Вдруг окажется, что это и есть «идеальная я», а все остальное - монтаж?

- Тогда будем монтировать с любовью. И без перфекционизма. Пусть остаются видны швы. Иначе в какой момент веришь, что это про тебя?

На выходе мы купили маленькую открытку с той самой «Patacona. Tres puntos».

Я написал на обороте: «Три да - смотри, это общее имя».

Катя спрятала открытку в блокнот «M-J». Мне понравилось, как два мира закрылись одной резинкой.

Глава 14. Второй ключ Марии-Хесус

В соборе тени лежали ровно. Спящие кошки.

Мария-Хесус встретила нас как библиотека, которая знает, что нужна. На столе уже лежал её прозрачный конверт номер два.

- Я думала о ваших «трёх точках» и «чаше». Иногда, чтобы понять символ, надо снять с него торжественность. Вот, посмотрите.

В конверте была выцветшая листовка университетского клуба конца девяностых. На ней приглашение на «вечер выбора» с игрой «TRES».

Правила: три комнаты, три напитка, три вопроса. «Выберите последовательность, и город ответит».

Логотип - чаша с тремя точками. Почерк резкостью напоминал наш блокнот.

- Студенческая игра, - улыбнулась Мария-Хесус. - Но гляньте, куда приходил «последний вопрос». В La Lonja. В колонном зале.

- И что за напитки?

- Вино, вода, и... «летнее красное». Для тех лет это было почти кощунство: мешать вино с «Ла Казерой». А сейчас - почти традиция.

Я почувствовал, как пазл щёлкнул, но не сложился. Просто пообещал сложиться позже.

Мария-Хесус подняла глаза:

- Не превращайте «три точки» в экзамен. Это напоминание, а не контрольная. Вы не обязаны всё угадать. Достаточно - заметить.

Мы вышли на площадь. На колокольне час отбил ровно столько, сколько нужно, чтобы не испугаться времени.

Катя сжала мне руку.

- А если наши «три да» начнут спорить?

- Тогда послушаем, как они спорят. Это и будет ответ.

- И ещё, - добавила Мария-Хесус, провожая нас взглядом, - в старых каталогах я видела фамилию с инициалами «M-J». Женщина. Возможно, преподаватель эстетики письма. Иногда «чужой профессор» оказывается чьей-то студенткой. Это не факт, это красота гипотезы.

Она остановилась у колонны.

- Видите вот эту надпись? - Она провела пальцем по еле заметной латыни у основания. - «Contracta de dins» - «внутренний контракт». Так называли эту площадь в Средние века. Здесь заключали сделки не с купцами, а с собой. Давали обеты. Обещали вернуться. Иногда - навсегда оставались.

Мы поблагодарили, пообещали вернуться. Пошли к La Lonja.

Воздух пах апельсиновыми шкурками и идеями, которые не портятся на солнце.

Глава 15. Когда одно «да» спорит с двумя

Вечером у Диего был «открытый микрофон» для новых ведущих.

Катя, чуть волнуясь - море в безветренный день - вышла на сцену. Я сел в зал. Заранее улыбался. Соучастник.

Она говорила так, будто разливает тёплый чай: без спешки, с вниманием к тому, кружка ли перед тобой.

Люди слушали. Зал становился почти домашним.

В середине вечера, когда всё шло как по мягкой тропинке, мне пришло сообщение: «Завтра в Мадрид, пробы; 3-4 дня; главная роль, 50+».

Это было «да» карьере. «Да» мальчику во мне, который любит «выход на сцену под огонь». Но одновременно это было «нет» нашим ближайшим планам - Albufera на закате, утреннему рынку и её первому полноценному квизу выходных.

Три точки загорелись внутри. Светофор, потерявший инструкции.

Сердце сказало «да» Мадриду - мечта. Тело сказало «да» Валенсии - я уже вошёл в нужный ритм, и он меня лечит. Смысл... Смысл молчал, как умный врач.

Катя заметила мою тень. Подалась в сторону, будто уступая ей стул.

После выступления мы вышли на воздух.

- Говори, - сказала она без допроса.

- Мадрид зовёт. Завтра. Пробы на роль, которой я придумывал оправдания, что «ещё успею».

Она смотрела мягко. Лампа в ночнике.

- Сердце «да»?

- Да.

- Тело «да»?

- Его «да» - здесь. С тобой, с нашим воздухом, с моими утратившими график мышцами.

- Смысл?

- Он пока... как кошка под диваном. Я знаю, что он есть, но он не показывается.

Мы пошли к Патаконе. Ветер подставил плечо. Сели на холодный песок. Два письма без конвертов.

Я рассказал про страхи: «не взять», «взять и потерять», «опоздать» и «разучиться ждать».

Катя слушала. Море слушало нас вместе с ней.