Болеслав Маркевич – Перелом. Книга 2 (страница 31)
– A фонари? – вскликнула Ранцова, подымая глаза на кучера, слабо освещенного на козлах своих светом масляной лампы за стеклянным колпаком, вставленной над выходною дверью. – Ты фонарей не зажег?
– Ничего-с, – отвечал он сонным голосом, – и так довезем!..
– У нас в Москве просто! – добавил к этому самодовольно Архип и отворил дверцы. – Пожалуйте.
Она вошла…
– Пошел! – крикнул он, захлопывая дверцы за нею…
Карета тронулась, и в то же мгновение кто-то, быстро отворив ее с другой стороны, вскочил в нее на ходу и опустился рядом с красивой барыней.
– Владимир Петрович! – вскрикнула она, еще не распознав его в темноте, но тотчас же догадавшись, что это он, по дерзости выходки, – что вы делаете! Карета нанята мужем, кучер знает его в лицо, расскажет…
– Вашу карету я отослал, это другая, кучер не знает ни вас, ни меня… А я так счастлив!..
Он охватил ее одною рукой, другою завладел ее руками, и его палящия губы так и ожгли ее лицо…
XIII
Нет, уж не ведать мне, братцы, ни сна, ни покоя;
Сила и воля нужны мне для страшного боя…
Карета только что скрылась за воротами, и Архип еще стоял на крыльце, глядя слезившимися глазками на месячное небо, как во двор, визжа полозьями, скользнули широким раскатом сани, и сидевший в них господин в шинели и фуражке с кокардой окликнул его из них:
– Эй, любезный, это дом Лукояновой госпожи?
– Известно ихний… a то чей еще? – фыркнул в ответ огорошенный и видимо даже оскорбленный таким удивительным для него вопросом старый дворовый.
Господин выскочил из саней:
– Так вот что, любезный, – у барыни твоей гости?..
– Точно так, гости-с… A вам что угодно?..
– Так вот что, – повторил, прерывая его, тот, – тут моя жена…
– Не могу знать-с!
– И не знаешь, конечно, – нетерпеливо молвил приехавший, – она в первый раз у вас… Приезжая из Петербурга, молодая дама, Ольга Елпидифоровна Ранцова.
– Из Петербурга? – протянул Архип. – Молодые, без человека приезжали?
– Да, да!
– Они вот сею минутой только уехать изволили: они из ворот только, a вы в ворота…
– Так это она была! – Ранцов кинулся к своим саням. – Поворачивай скорее! – крикнул он извозчику. – Я карету ее не признал, – проговорил он.
Архип ухмыльнулся и качнул головой:
– A и как признать-то? Потому, первое, не свой экипаж, да и не та совсем, потому ихняя без колеса осталась, так сам Владимир Петрович ездили им другую нанимать.
– Какой Владимир Петрович?
– Ашанин господин… известно какой! – фыркнул опять тот с выражением нового изумления: не знать, мол, такого господина, как Владимир Петрович!
– Пошел! – крикнул Ранцов, вскакивая в сани с бессознательно сдвинувшимися бровями. – Тут карета одна выехала сейчас, видел? Норови нагнать скорее!
– Видел, влево приняла; нагоним, барин.
Извозчик хлестнул свою лошадь.
«Досадно», – говорил себе Никанор Ильич, нетерпеливо и тревожно выглядывая прищуренными глазами из-за спины его вдаль пустынных московских улиц: «Не застал ее тут, бедную, и предуведомить не успел… Придется теперь уже дома… Не пущу войти без себя, пока не приготовлю к беде к этой».
Он глубоко скорбел и путался в мыслях. «Она может на ответственность мою возложить… Как я допустил, зачем дал этой Анфисе?.. Так ведь она ж сама приказывала, чтобы по-прежнему, чтоб та и чай подала ему, и все… Как же мне предвидеть было!.. А теперь „до утра, до утра не проживет“, говорит доктор… Господи»…
Он упросил доктора («милый человек, сейчас приехал!») оставаться при
– Во, катит, – обернулся на него извозчик, указывая кнутом на быстро подвигавшийся впереди черный остов колесного экипажа, – перегнать что ль требуется?
– Д-да, двигайся живей… за нею! – нерешительным тоном отвечал Ранцов.
Обычная ему с женой робость впала ему опять в душу. «Что ж ее останавливать теперь посреди улицы, только испугать хуже! – доказывал он сам себе. – Не застал там, у этих Лукояновых, так теперь уж как приедем, на крыльце
– Пошевеливай-ка кнутом, пошевеливай! – закомандовал он со внезапною опять мыслью перегнать карету, чтобы приехать раньше и дождаться ее на этом крыльце, и тут же попридержал за плечо своего расхлеставшегося возницу:
– Добро, довольно, не отставай только!..
«С этими наемными экипажами – беда! – пришло ему в голову. – Лучше ехать за нею, а то неравно что случится, не заметишь! Вот, говорил этот, та карета ее без колеса осталась, а это другая… „Владимир, мол, Петрович сами нанимали“, – повторил с невольной усмешкой он… „Это тот самый, который“»… – не договорил себе Никанор Ильич. Перед ним мгновенно блеснуло далекое воспоминание: темная летняя ночь в богатой усадьбе Шастуновых, полусумасшедшая старая дева, влюбленная в этого самаго Владимира Петровича, беседка в саду, «скандал», и там с ним она, Оля…
Он мотнул головой, отгоняя этот «вздор» из головы.
«Своевольница была она всегда такая, сумасбродница… и без умыслу безо всякого дурного, а так, что в голову втемяшется, так сейчас и»… Чего он только в ту ночь ни передумал, как ни перемучился, а понял все же, что это «легкомыслие одно» да молодость – и простил. И вот он десятый год женат на ней, «и какого, кажется, еще больше соблазну нужно женщине, как от всех этих ее в Петербурге графов, князей и вельмож? А она только, умница моя, водит их всех да вертит, и сама же мне, как найдет на нее такой стих, про все про это до ниточки доложит, и хохоту-то тут что бывает у нее, что слов таких ловких, что кажется бы в книжку только напечатать. И сама даже очень, можно сказать, строга, напротив, насчет всего такого, вот хоть бы взять нынче с этою Анфисой, например»…
– Да куда ж это она? – уже громко проговорил он, заметив, что карета, доехав до Никитских ворот, не продолжала вверх по Тверскому бульвару, а повернула по Никитской вниз.
– А нам все за ними, барин? – спросил извозчик, умеряя рысь лошади.
– Да, да, пошел… Все одно, низом можно, – объяснил себе Ранцов, запахиваясь плотнее в шинель от пронимавшего его холода.
«Господин Ашанин, – воскресало у него опять в памяти, – барчук балованный, беспардонная головка! Может, теперь поскромнее стал, а в ту пору даже жутко слушать было, что про него рассказывали…» И Никанору Ильичу вспомнился вдруг во всей подробности один из тех, всегда коробивших нравственное чувство его разнузданных рассказов про Ашанина, которыми наглый Свищов после ужина имел привычку угощать в Сицком холостую компанию лицедеев
А карета Ольги Елпидифоровны, за которою шагах в пятнадцати следовали сани ее мужа, свернув с Никитской, выезжала тем временем Камергерским и Кузнецким переулками на Кузнецкий мост и, проехав первый его квартал, взяла вправо по Неглинному проезду.
– Да что ж это, куда? Назад, налево! – крикнул безотчетно Никанор Ильич, порывисто подымаясь со своего сиденья и ухватываясь за плечи своего извозчика.
Тот затпрукнул и осадил лошадь:
– Ворочать что ль?
– Нет, нет,
Но карета, проехав улицу до первого ее перекрестка, круто повернула за угол Софийки и исчезла из глаз.
– Пошел, пошел! – погонял Ранцов.
Сани его, описав широкую дугу, завернули за тот же угол, очутясь на другой стороне улицы.
– Стали! – проговорил извозчик, натягивая вожжи и осаживая еще раз.
Никанор Ильич, ухватившийся на раскате за его пояс, чтобы не вылететь из саней, быстро повернул голову.
Карета действительно остановилась и стояла у крыльца той именно, знакомой Ранцову по своей репутации гостиницы, в которой когда-то Ашанин назначил в один и тот же день свидание двенадцати полоненным его красотой «мужниным женам»… И сам он, собственною особой, стоял теперь на этом крыльце в шубке и шапке из серых смушек (Ранцов каким-то чутьем угадал его скорее, чем признал в первое мгновение) и нервно дергал за ручку колокольчика, обернувшиеь в то же время в карете всем, освещенным месяцем, лицом своим.
– Мне, значит, соврал этот лакей, – растерянно проговорил себе Никанор Ильич, –