Болеслав Маркевич – Перелом. Книга 2 (страница 24)
– Вам лучше знать про них, барин, – промолвила она нараспев, – недаром, знать, мужем ее прозываетесь. А мне что ж на них обижаться! Коли б еще ровня! А то ведь не по одной дорожке бежим, но из одной миски хлебаем. Как знают, так пусть и политику свою ведут… А я тоже свою честь понимать должна…
Она отделилась от стены и поклонилась больному глубоким поклоном:
– Простите, Елпидифор Павлыч, если в чем согрешила вам!.. А впрочем, четыре годика прожили вместе, не жаловались ни разу… Счастливо вам оставаться! Кому прикажете хозяйство завтра сдать?
Он слушал ее оторопело, с широко, судорожно раскрытыми глазами, не разумея, видимо, ничего из выслушанного им разговора, кроме того, что она покидает его, уходит…
– Да ты что, обезумела? – забормотал он опять, дрожа всем телом и судорожно кривя побелевшие губы. – Я… я не хочу… Я не пущу тебя!.. Не смей!..
Она надменно глянула на него:
– Я вам не крепостная, Елпидифор Павлыч! Вольная я птица, вдова купецкая, куда хочу, туда и иду.
– А! – взвизгнул он вдруг отчаяным кликом, как бы внезапно вспомнив. – Ты к Степке к этому, к подлецу Торженкову!..
– A и опять моя на то воля, к нему иль не к нему! – слегка побледнев, ответила она на это и направилась к своей двери.
– Анфиса!..
Она и ухом не повела на этот стон, на этот хрип…
– Анфи…
То был какой-то уже не человеческий голос, она вздрогнула и обернулась.
Голова Елпидифора Павловича валилась безжизненным мешком через ручку кресла, вниз, на руки едва успевшего подставить их пораженного ужасом зятя…
XI
1-Une fois que la chimère est née, ils la recueillent chez eux comme un passetemps de salon; ils jouent avec le monstre encore petit; ils n’imaginent pas qu’il puisse jamais devenir une bête enragée et formidable-1.
Марья Яковлевна Лукоянова принимала по пятницам в своей большой, полукруглой гостиной, украшенной теми двумя неизбежными колоннами, оштукатуренными под мрамор, без которых, как известно, не могла обойтись ни одна гостиная в московских городских домах, построенных после пожара Двенадцатого года. По случаю возвращения своего из Петербурга (о чем заранее известно было ее знакомым) и названных ее в гости вагонных своих спутников она отдала приказание, помимо двух стоявших ламп, освещавших в эти дни комнату, зажечь еще пару из дюжины старинных, полинялого зеленого цвета с золотом
На что она, в свою очередь, неизменно фыркала в отместку: «А ты – рыжий пес!», хотя Шигарев никогда рыжим не был, а в настоящую пору был даже лыс, как тыква, и походил всегда гораздо более на пигалицу, чем на благородное животное, именуемое псом. Александра Павловна на противоположном конце залы сидела за круглым столом с Ашаниным и рассеянно улыбалась какому-то его рассказу.
Он, в нетерпеливом чаянии новой встречи с Ольгой Елпидифоровной Ранцовой, приехал спозаранку к Лукояновым и застал обедавших у них Шигарева и племянника покойного мужа Веры Яковлевны, Иринарха Овцына, молодого человека, с которым мы не замедлим познакомить читателя.
Почти по самой средине комнаты, между двух ее колонн, стояли длинные пяльцы, наполовину прикрытые простыней. По открытой части натянутой канвы быстро двигались, вышивая какой-то пестрый ковер, длинные пальцы сидевшей за этой работой молодой девушки. Она была почти полголовой выше Александры Павловны, несколько еще худа и нескладна, хотя ей уже минуло девятнадцать лет, и широкий склад ее плеч говорил о несомненном пышном развитии ее организма в весьма недалеком будущем. Русые волосы, с тем особым каштановым оттенком, который англичане называют auburn2, собраны были в одну огромную косу над белою, высокою и тонкою шеей. Глаза были у нее совсем почти зеленые, холодные, – какие-то пронзающие и недосягаемые вместе с тем глаза, – которыми она, казалось, могла как ясновидящая сквозь стену читать в душе других, но которые не давали никоим образом другим проникнуть в свою очередь в ее душевную глубь. Выдавала она себя, как арабская лошадь, лишь говорящим движением своих подвижных, тонких до прозрачности ноздрей да высокомерным очерком красивых, твердо вырисованных и, видимо, неохотно открывавшихся губ… Ее мало обычный, почти странный облик мог многим не нравиться, но никто бы не прошел, не заметив ее… Девушка эта была княжна Кира Никитишна Кубенская, двоюродная сестра «Сашеньки».
Против нее сидел Иринарх Овцын, господин лет двадцати трех, с белокурыми жидкими волосами, зачесанными за уши, белым бескровным лицом и несколько подслеповатыми серыми глазами, с заметною опухолью кругом век. Черты его были довольно правильны и недурны, но судорожное выражение, казавшееся присущим его длинным, узким, то и дело подергивавшимся губам, давало общему характеру его наружности нечто как бы злое и ехидное. Росту он был среднего, худощав; одет был и держался с намеренною, казалось, небрежностью и нескрываемою презрительностью ко всему окружающему.
– С одной стороны, сила и энергия молодого поколения, с другой – немощь и тупоумие отживающего старья – выбор, кажется, не труден! – говорил он девушке, покачиваясь на стуле, негромким и самоуверенным голосом в заключение какой-то предыдущей, пространной, по-видимому, проповеди.
Он вытащил из бокового кармана своего сюртука смятую папироску, расправил ее костлявыми пальцами, с сизыми оконечностями обгрызанных ногтей, и потянулся с места закурить ее к шандалу, стоявшему на пяльцах княжны.
– Нет, ты, пожалуйста, уж это оставь! – крикнула ему Марья Яковлевна, заметив его движение.
– А почему так?
Он обратил на нее недовольные глаза.
– Потому что у меня здесь не курят.
– Вот что!
И он хихикнул:
– Стеснение личной свободы, значит?
– Ах, батюшка, – расхохоталась она, – да я-то в своем доме хозяйка, кажется!
– Что ж, пользуйтесь… пока не отняли, – примолвил Овцын с тем же ядовитым хихиканьем, но понижая голос, и взглянул избока на безмолвную Киру.
– Что ты там мурлыкаешь, что? – крикнула ему опять с места Марья Яковлевна.
Он не успел ответить.
Еле слышными шагами вошла в комнату худенькая, невысокая, лет за тридцать, женская особа в темном платке на плечах, кисейном чепце с оборками, охватывавшими вплотную ее увядшее, чрезвычайно добродушное и несколько слезливое лицо, и с туго набитым мешком на руке. Она, точно скользя по паркету, торопливо и робко кивая по пути направо и налево, подошла к хозяйке и, не говоря ни слова, поцеловала ее в плечо.
– Лизавета Ивановна, – воскликнула та, – что это вас так давно не видать? Мы и в Петербург успели съездить с тех пор.
– Слышала, ангел мой (она произносила не
Марья Яковлевна засмеялась:
– Сердце не камень, на владыку лишний раз воззрится ездили, – он там ведь теперь?.. Ну, садитесь, рассказывайте!
Она грузно двинулась на своем диване, указывая вошедшей подле себя место. Лизавета Ивановна присела на краешке и улыбнулась кроткою и счастливою улыбкой:
– Сподобилась, как же, матушка Марья Яковлевна, сподобилась! От