Болеслав Маркевич – Перелом. Книга 2 (страница 15)
– Где это ты, батюшка, полз? – обратилась к нему барыня. – Никогда тебя нет, где нужно!..
– Где? – пробурчал на это слуга. – Известно, с каретой ехал.
– A по дороге во царев кабак заезжал?..
– Едем, maman, пора! – поспешила прервать Алексадра Павловна эти интимные объяснения.
– Едем, мой друг!.. Так до свидания, chère madame Ranzoff, не правда ли? A теперь позвольте вас поцеловать и поблагодарить еще раз за себя и за Сашу…
Она двинулась наконец, прошла несколько шагов – и вдруг вспомнила, что забыла первый долг учтивости: поблагодарить того, кто бегал за ее красноносым служителем. Она обернулась, отыскивая глазами Ранцова, но он уже исчез с женою.
Троекуров усадил мать и дочь в их большую, четверкой с форейтором карету, которую приехавшая с ними горничная успела уже набить доверху всякими картонками, шкатулками и узлами, получил от Марьи Яковлевны повторительное приглашение быть у нее непременно вечером, простился с ними и, перейдя на другую сторону двора станции, готовился сесть на извозчика, когда увидал опрометью бегущего к нему Ашанина.
– Вы где думаете остановиться? – торопливо спрашивал он.
– У Шеврие.
– А багаж ваш где?
– Человек мой привезет, он знает.
– Так возьмите меня с собой – я в двух шагах там живу.
– Сделайте одолжение! – сказал кавказец, прижимаясь к краю саней, чтобы дать ему место.
Ашанин проворно вскочил к нему о-бок:
– За вашею папахой отлично, как за деревом густым… Не увидит!
– Кредитор? – обернулся на него, засмеявшись, Троекуров.
– Хуже! – женщина.
– Цыганка?
– Вы почем знаете? – вскрикнул удивленно тот.
– Я слышал: вас вчера за обедом дразнили наши дамы.
– Ну, да! Я уехал в Петербург, ничего ей не сказав, – вот она и шмыгает, должно быть, на каждый прибывший поезд, в надежде тут же и сцапать меня… Стою я преспокойно сейчас у решетки багажной, чемодана своего жду. На счастие мое, обернулся я как-то: вижу, a она летит стремглав – опоздала к поезду… Я так чемодан свой там и оставил, и драла, прежде чем успела она сыскать меня.
– Да, – проговорил Троекуров тоном равнодушной шутки, – это часто мешает.
Тонкий Ашанин тотчас же навострил уши:
– То есть, что именно хотите вы сказать?
– Старая связь.
– Нет, что же, – своею комически невинною интонацией отвечал чернокудрый красавец, – на то она и старая, чтоб ее бросить; a вот как если с третьего слова наровят глаза тебе выцарапать…
– А эта привычка у вашей барыни имеется? – засмеялся еще раз его спутник.
– Такая уж порода! – вздохнул Ашанин. – С древности! В Книге Премудрости не даром сказано:
– Так вы бы их оберегались, как в этой книге сказано.
– Кого это? Цыганок?
– Вообще «поющих», – неспешно проговорил кавказец, слегка покосясь на него.
– Да как же от них оберечься? – самым наивным тоном произнес на это Ашанин. – Если у вас рецепт против этого есть, сообщите на милость!
Троекуров невольным нервным движением дернул плечом и тут же безмолвно усмехнулся. Оба они замолкли.
Очутившись в карете вдвоем с женою, Ранцов схватил ее руки и нежно принялся их целовать поверх перчаток.
– Как я рад, Оленька, как я рад видеть тебя! – говорил он расчувствованным голосом.
– Что с отцом было, скажите, пожалуйста, – прервала она его излияния, – удар?
– В этом роде, Оленька… да, – озабоченно отвечал он, – левая рука отнялась… A впрочем, доктор не отчаивается… электричество прописал… Голова у него совсем свежая, про тебя все говорит…
– Упал духом?
– Н-нет!.. A только все же видно…
Он не договорил.
– Боится смерти? – заключила за него Ольга Елпидифоровна.
– Не то чтобы… а, видно, занят мыслию насчет будущего… Говорил, боится, что, если нас тут не будет, растащат у него все…
Ольга Елпидифоровна замолчала, прижалась плотнее к углу кареты, затем спросила:
– Ну a у вас как, в Рай-Никольском?
– Да не хорошо, Оленька, – дроговорил он заметно смущенным голосом, не глядя на нее.
– Все та же песня! – отрезала она. – Хлеб продали?
Он повел глазами в окно.
– Продавать-то не много пришлось… Что было хлеба, на винокурню все пошло; сама знаешь, какой урожай был у нас в прошлом году…
– Денег мне привезли? – спросила она после нового молчания.
– Тысячи полторы собрал, – проговорил он чуть слышно.
– Только? До каких же пор?
– Я уж, право, не знаю, Оленька, – пробормотал бедный Ранцов, – раньше конца апреля, когда вино сдам, никакой то есть получки и в виду не имею…
– Чем же я буду жить, пока у вас опять будут деньги?
– Да вот, Олечка, я привез тебе.
– Полторы тысячи! Этого, вы знаете, на месяц мне не хватит!..
Ранцов заерзал на месте, судорожно провел языком по своим, как бумага, сухим и побелевшим губам и, все так же избегая глаз жены, начал, заикаясь и глотая половину слов, видимо, давно и мучительно задуманное объяснение:
– Ты не должна сердиться на меня, Оленька, потому – сама знаешь, я всей душою, и, кажется, ты видела и видишь… Только мы так больше не можем… потому сама знаешь…
– Что «не можем», что «не можем»? – гневно вскрикнула она, передразнивая его.
– Так жить, Оленька, – произнес он насколько мог твердо, – потому доходов не хватает… и под конец можно этак по миру пойти.
– Прелестно, превосходно! – злобно засмеялась она. – После девяти лет замужества вот какую перспективу обещает мне мой муж – нищую суму!
Лицо Ранцова стало еще белее его губ; глаза его болезненно заморгали:
– Я знаю, Олечка, что ты вспыльчива и не резонно гневаешься часто, – только ты бы меня пожалела, потому, сама знаешь, мне это хуже, чем ножом…
Он передохнул с мучительным усилием и продолжал:
– Мне ничего не нужно, лишь бы тебя успокоить… Как ты всегда желала, я ни слова против никогда. Сама знаешь, по первому абцугу5 на переезд наш и устройство в Петербурге пошло сорок тысяч… Стали мы тут же жить вельможами: дохода в хороший год двадцать пять и тридцать тысяч: а мы сорок, да и все пятьдесят в иной год проживали. Обеды, ужины – так с первого года и по днесь жили. Всегда притом расходы непредвиденные, то на школы твои, то на то, то на другое… За границу захотелось тебе съездить, – что там денег осталось!.. Именье мы все позаложили… Теперь опять что будет с
Ольга Елпидифоровна слушала безмолвно, устремив прищуренные глаза на мелькавшие сквозь окно кареты дома, заборы, занесенные снегом сады пространного города и закусив нижнюю губу с видом глубокого и тяжелого раздумья. Она вдруг обернулась и пристально взглянула в лицо мужу: