Болеслав Маркевич – Бездна. Книга 3 (страница 42)

«Mon effet est manqué¹⁷! – досадливо пронеслось в голове графини. – Они, очевидно, оба умеют необыкновенно владеть собою и успели – она после вчерашней серенаты, он после того, что я сегодня говорила о ней (и к чему я говорила!), – приготовиться к возможной встрече не у меня, так в ином месте… Но они недаром сейчас так взглянули друг на друга! Я прочла в их глазах: ils se connaissent, ils se sont aimés¹⁸ и хотят скрыть этот бывший роман свой ото всего света»… И более чем когда-либо заговорило в ней желание «aller au fond de ce mystère, проникнуть в самую глубь тайны»…

– Monsieur Поспелов так добр, что соглашается давать уроки моему Никсу, – сказала она громко.

Сусальцева, ни на кого не глядя, вынула восковую спичку из коробочки миланского изделия с раскрашенным изображением какой-то сцены из «Niccolo de’Lapi»[30], закурила папироску и уронила медленно с губ:

– Если б y меня были дети, я бы их ранее десяти лет ровно ничему не учила.

– Ceci est de l’exagération, madam²⁰, – заметил ей смеясь маркиз, который в свою очередь наблюдал внимательно за нею и «réfugié russe», и точно так же, как и предмет его страсти, уловил «подозрительное» выражение обмененных ими в первую минуту взглядов. «La rossa ha forse raggion, рыжая (то есть графиня Драхенберг) права, быть может, в своих предположениях», говорил он себе радостно в эту минуту, «и не обманывала меня, говоря о другой»…

– A вы не находите, – продолжала между тем «кузина» все на том же французском языке, щурясь на Поспелова с каким-то иронически вызывающим выражением на лице, – что это раннее учение ни к чему в сущности не нужных вещей вызывается почти всегда гораздо более капризом маменек (des mamans), чем действительною потребностью детей?

«Это в мой огород; она, кажется, начинает ревновать меня», – и графиня с бессознательным вопросом на глазах повела ими на маркиза Каподимонте… Она прочла в его улыбке подтверждение своей догадке, и ей стало вдруг как-то необычайно весело…

«Змея! – думал в то же время эмигрант. – Пользуется тем, что я ее тут при всех оборвать не могу, и подпускает свои шпильки…»

– Это зависит… – начал было он громко, но вбежавший в эту минуту в комнату кудрявый и красивый мальчик, сын графини, избавил его от досадливой необходимости продолжать.

– I am ready, aunty, я готов, тетя! – восклицал на бегу Никс, кидаясь к Антонине Дмитриевне.

– Никс, поди сюда! – кликнула его мать.

И, оборачивая к себе спиной, она указала ему на сидевших против нее мужчин:

– Ты видишь ces messieurs? кланяйся!

Мальчик послушно шаркнул ножкой, протягивая ручонку маркизу, и, обернувшись тут же к матери, спросил робко и вполголоса:

– Who is this other gentleman, m’a (кто этот другой господин, мама)?

– Поди познакомься с monsieur Поспеловым, – ласково толкнула она его вперед, – ты с ним будешь учиться писать порядочно по-русски… не так, как теперь ты пишешь, что мне даже стыдно за тебя…

Сусальцева поспешно поднялась со своего места и, прерывая ее:

– Однако нам пора, Никс, пароход сейчас пойдет…

– Mister Ward уже пошел туда и твой husband (муж) тоже, – воскликнул мальчик и кинулся из комнаты, так и не познакомившись с «monsieur Поспеловым»…

Графиня поднялась в свою очередь проводить уходившую за ним «кузину» (она сгорала нетерпением «остаться с нею минутку наедине»).

– Послушай, – сказала она, как только очутились они в соседней комнате, схватывая ее за руку, – ты должна мне все, все рассказать!..

– Что это «все»?

И «Tony» мгновенно нахмурилась, как небо в сентябре.

– Tu connais ce jeune homme²¹… и ты… Ты в ссоре с ним теперь?..

– Откуда ты это взяла?

– Ты была с ним так неучтива сейчас!.. On n’est impertinente comme cela qu’avec un homme qu’on a aimé²².

– Et avec ceux que l’on veut vous imposer²³! – гневно отрезала Сусальцева, не глядя на нее и торопливо выходя в коридор.

Вернувшись опять на свое место в гостиной, графиня почувствовала себя вдруг как бы неловко: она сознавала, что никакого теперь общего разговора не могло установиться между ею и двумя ее собеседниками, из которых один – нужно ли называть маркиза? – очевидно все более и более тяготился присутствием другого. Ей это ясно говорили его глаза, нетерпеливое покусывание им своих прекрасных усов, которые он нервным движением то и дело забирал как-то вниз нижнею губой…

Он и заговорил первый, с видимою целью выжить того, «другого».

– Графиня, я ничего не говорил о ваших условиях à monsieur Pospelof, так как вы же мне не сообщали…

Она, вся покраснев, быстро прервала его:

– Oh, mon Dieu, это совершенно будет зависеть от monsieur Поспелова… Я заранее согласна на все…

– Я получал у Бортнянских 150 франков в месяц… на всем готовом, – примолвил как бы нехотя молодой человек (ему, видимо, точно так же было неприятно говорить об «условиях»).

– Так мало! – воскликнула графиня. – Я не смею вам предложить («Une si jolie tournure et parlant si bien le français²⁴!» – проносилось у нее в голове), – но мне кажется… ведь я бы желала, чтобы вы каждый день давали час урока Никсу… мне кажется, что по… по 10 франков за час… Напасть за границей на хорошего русского преподавателя – это такая находка!.. И вы мне сделаете удовольствие, не правда ли? – сказала она по-русски и как-то очень торопясь, – приходить кушать с нами: мы всегда и завтракаем, и обедаем, сын мой, mister Ward и я, одни, – чуть-чуть подчеркнула она, – здесь в моем appartement…

Он как бы подозрительно глянул на нее исподлобья, помолчал и по минутном размышлении:

– Это, пожалуй, все вместе гонорар и чрезмерный составит… не соответствующий настоящей цене труда… A впрочем, как вам угодно, – сказал он чрез миг под набегом какой-то новой мысли, – я согласен.

Он прищурился и повел взглядом в сторону. Она в свою очередь словно конфузливо опустила глаза… Наступила минута молчания.

– Я позволю себе напомнить вам, графиня, – заговорил опять маркиз (его опять начинала охватывать ревность), – что вы сегодня собирались ехать со мною смотреть портрет Cesare Borgia в Fondaco de Turchi[31].

– Ах, да!.. но мы успеем! – пролепетала она…

Поспелов тотчас поднялся с места со шляпой в руке:

– Когда же приходить на первый урок? – спросил он обрывисто.

– Да завтра же… Непременно завтра, – вскликнула она, и опять так же поспешно и по-русски: – a сегодня вечером приходите на музыку, на площадь Святого Марка; я там буду… Мне так бы хотелось поговорить с вами… о Никсе, – но теперь неловко, – произнесла она веско, намекая на присутствие третьего лица и с оттенком дружеской доверчивости в тоне.

Тон этот, впрочем, насколько дано ей было прочесть на лице, не произвел никакого подкупающего впечатления на «интересного эмигранта». Он все так же безучастно поглядел на нее, склонил голову, холодно пожал ее руку, еще холоднее притронулся к протянувшимся тут же к нему с торопливою любезностью пальцам маркиза и, не сказав ни да ни нет на приглашение молодой женщины, медленно и молча вышел из комнаты.

Едва смолкли шаги его за дверью, графиня с каким-то строгим выражением в чертах повернулась всем телом к маркизу:

– Avez vous compris maintenant²⁵?

Он чуть-чуть усмехнулся:

– Relativement à madame Tony?.. Oui, il y a quelque chose. Mais quoi²⁶ то есть что именно? – спросил он напирая.

Графиня как бы жалостливо глянула ему в лицо, пожала плечом и быстро поднялась с места:

– Едемте в ваш Fondaco de Turchi!..

V

– Ad augusta.

– Per angusta.

– Les morts nous servent¹.

В Hôtel Bauer, куда прямо вернулся наш эмигрант от графини Драхенберг, дебелый, похожий на пивной котел и от пива и шнапса сизо-красного цвета немец-«Portier», постоянно отноеившийся свысока к «бедному черту, armer Teufel», занимавшему самый скромный, тесный и мрачный нумер во всей гостинице, внушительно заявил ему, что его спрашивал «какой-то подозрительный малый чуть не в лохмотьях, ein liederlicher Kerl», изъясняющийся на каком-то «никому неведомом диалекте», и изъявлял желание ожидать его, des Herrn Pospelof², возвращения в его комнате, но что он, «Portier», разумеется, ввиду возложенной на него прямой обязанности «оберегать покой и имущественную целость высокоуважаемых господ (der hochgeachteten Herrschaften), в отеле пребывающих», не пустил эту «сволочь (Lumpgesindel)», – несомненно-де «приходившую просить милостыни», – даже на лестницу подняться, вслед за чем тот просил, «насколько можно было понять aus seinem verworrenem Zwirne, из его путаницы», передать г. Поспелову, что ему очень нужно его видеть и что он будет ожидать его поблизости, на площадке пред церковью San-Moise.

Поспелов, внезапно вспылив (он тотчас же догадался, кто его спрашивал), резко ответил на это, что к нему приходил не какой-то «Kerl», a добрый его приятель, и что он в свою очередь просит на будущее время, «пока только останется сам жить в этой немецкой трущобе», пускать это лицо к нему в нумер, «без дурацких умствований», во всякое время дня и ночи… И тут же, заключив по рассвирепевшему мгновенно лицу немца-цербера, что на такую откровенную речь его тот отпустит ему немедленную реплику, нечто вроде того, что ты, мол, такая же «сволочь» и «нищий», как твой приятель, он поспешил выйти из сеней и быстрыми шагами направился к San-Moise. Он не ошибся: там, усевшись на верхней ступени маленькой пристани протекающего мимо церкви канала, прямо насупротив дома, занимаемого русским в Венеции консулом, ожидал его Волк, в своей помятой, с порванными долями шляпе и истасканных действительно до «лохмотьев» пальто и нижнем платье.