Богомил Райнов – Тайфуны с ласковыми именами. Умирать только в крайнем случае (страница 82)

— Это вы, Питер? — сонно бормочет Линда.

— Да, дорогая, это я.

Ей уже стало гораздо легче. Температура немного спала, дыхание спокойное и равномерное. Здоровый организм превозмог болезнь.

А еще через два дня Линда возвращается в строй, живая и здоровая, если не считать обширных ярко-розовых пятен от ожогов. Но это мелочи, а на мелкие, преходящие недостатки женщины не следует обращать внимания, особенно если эта женщина — твоя супруга.

— В сущности, я уже почти покончил с делами, — объявляю я за завтраком, на шестой день нашего пребывания на взморье.

— Вы невозможный человек! — восклицает Линда, к которой вместе со здоровьем вернулась строптивость. — Я только приготовилась возобновить солнечные ванны…

— Это вы Дрейку объясняйте. Я выполняю распоряжения шефа. Остается только проверить, как обстоит дело с билетами.

Линде повезло: положение с билетами сложное, улететь мы сможем только через пять дней. Лично для меня, как и для дела, это безразлично: до тех пор пока мы здесь, в Болгарии, ни Дрейк, ни Ларкин ничего поделать с нами не могут. И если кто-то где-то предусматривает добавочную операцию, то она начнется только после благополучного исхода нашей экспедиции.

Вторая половина свадебного путешествия проходит куда спокойнее первой. Линда принимает солнечные ванны, соблюдая необходимую осторожность, болезнь в известной степени смягчила ее характер. Не знаю почему, но в жизни часто бывает, что пережитые неприятности сглаживают крутой нрав.

— Мне казалось, что я качаюсь на волнах, — вспоминает Линда о злополучных днях своей болезни, — между жизнью и смертью. Но, пожалуй, я была ближе к смерти.

— Это каждому случается пережить.

— Да, но умереть от прозаических ожогов…

— Какая разница, от чего умирать? Гораздо важнее, для чего живешь, — отзываюсь я.

Моя банальная реплика вызывает интересную реакцию.

— Неужели вам приходилось задумываться, зачем вы живете?

— Кто же об этом не думает…

— И вы уверены, что идете к цели? Что вы на правильном пути?

— Ничего подобного. Я знаю, что двигаюсь по течению. Так же, как плыли по течению вы, когда вас качало на волнах между жизнью и смертью.

— Не понимаю… — вполголоса произносит моя спутница.

— Чего вы не понимаете? Что среди множества жизненных целей бывают и такие, достичь которых невозможно? Что каждому случается пережить крушение надежд, провал каких-то планов…

— О, это я понимаю.

— Ну вот, значит, мы поняли друг друга.

Она молчит и что-то чертит на песке — как раз в том месте, где несколько дней назад мой лейтенант выписывал цифры. Потом замечает:

— Значит, мы с вами — одного поля ягода.

— В каком смысле?

— В смысле рухнувших надежд. Не знаю, какие именно цели были у вас в жизни, но оказывается, что мы с вами — оба неудачники.

— Не слишком ли рано причислять себя к потерпевшим крушение… Вы еще так молоды.

— Молода? Для чего? Чтобы стать супругой и матерью? Или чтобы стать певицей?

— Но вы и так певица.

— Да. Солистка в кабаре мистера Дрейка. А вы представьте себе, что я мечтала о чем-то большем… жила надеждами на большую эстраду… Что выступать перед полупьяными самцами в «Еве» для меня — не предел мечтаний…

— Мечтала о мировой славе… — добавляю я в тон.

— Может, и не о мировой славе… хотя кто о ней не мечтает в глубине души… но о чистой, осмысленной жизни… осмысленной благодаря искусству, а не чеку в конце месяца…

— А почему вы считаете, что все другие двери перед вами закрыты?

— Что тут считать… Я это знаю. Убедилась на опыте. И не раз. И руками, и кулаками, и головой стучала в закрытые двери театров, мюзик-холлов, к разным импрессарио…

— Упорствовать надо до конца, — замечаю я. — А упорства у вас, по-моему, хватает.

— У вас тоже. Но ведь и вы от чего-то отказались, от какой-то мечты, от какой-то цели. Не знаю какой, но отказались! А что же делать мне? Всюду слышишь одно и то же: «В наше время, милочка, становятся звездами в семнадцать лет, вы поздно спохватились!» А мне было семнадцать лет ровно десять лет назад; и девять из них я потратила на хождение по приемным и стучание в двери… И даже когда начала работать в разных заведениях в Сохо, все равно ходила и стучала, именно потому, что, как вы заметили, упрямства у меня хватает…

— Может, нужен собственный репертуар… — говорю я, чтобы что-нибудь сказать.

— У меня есть репертуар! — заявляет Линда с той же горячностью, с какой недавно говорила: «Хочу на пляж!» — Вы слышали мои песни. Все это — мой репертуар.

— И та песня, для которой вы избрали своей жертвой меня?

— Вы ее не заслуживаете. Но что мне было делать, если в зале сидели одни старики.

Она умолкает, словно забыв, что хотела сказать дальше. Потом продолжает все так же горячо:

— Да, и та песня — тоже! И все они написаны специально для меня! Очень талантливым композитором. Исключительно талантливым.

Линда делает новую паузу и уже усталым тоном договаривает:

— Но этот мой репертуар устарел. Сейчас поют другие песни.

— Заставьте вашего композитора написать новые песни. Он в вас, наверное, безумно влюблен.

— Был влюблен… хотя и не безумно… Любовь не может быть безумной… если это — не любовь к наркотикам… как это было у него…

— Значит, он сможет писать в современном стиле. Сейчас в моде музыка наркоманов, знаете, эта самая… психоделистическая…

— Да, конечно… Но он отправился писать ее на тот свет.

Кажется, разговор пора кончать. Что я и предлагаю. Мы встаем и идем к морю, чтобы еще раз окунуться перед обедом.

Уже за столом Линда вскользь замечает:

— Наверное, я вам ужасно надоела своими излияниями…

— Нет. Но вы заставили меня отказаться от одного решения.

— Какого?

— Я твердо решил хорошенько вздуть вас, как только мы вернемся в Лондон.

— Только попробуйте! — воинственно заявляет она.

— Нет, я в самом деле собирался это сделать. За ваше высокомерие и прочее. Но теперь я вас, кажется, понимаю.

— Не надо рыдать над моей разбитой жизнью.

— Я и не собираюсь, потому что вы, с вашим характером, неспособны вызвать у человека сострадание или умиление. Мне просто кажется, что я начинаю вас понимать. Конечно, толку вам от этого мало. Несостоявшаяся взбучка — не в счет.

— Что толку мало, это и так ясно, — замечает она. — Чем может помочь один потерпевший крушение другому!

— Разве что банальной мудростью — уделом побежденного. Жизнь состоит из умения переносить удары.

— Я стараюсь этому учиться, как могу.

— Значит, все в порядке. Если вы покончили с десертом, мы можем идти.

Но она не трогается с места и невидящим взглядом смотрит на недоеденное пирожное.

— Вы говорите, что понимаете меня. А вот я перестала понимать вас, Питер.

— Мне это очень лестно. Разве плохо быть загадочной личностью!