Богомил Райнов – Сплошная скука. Реквием по шалаве (страница 93)
— Затем, что я обязан быть в курсе всего...
— Затем, что Томасу хочется быть в курсе всего, — поправляю его.
— Это ваше мнение, к тому же ничем не подкрепленное.
— Это не только мое мнение. Вам стоит лишь немного подумать, и вы согласитесь. Неужели вы, ясно представляя себе правила секретности уже в силу самой специфики работы, могли всерьез поверить, что вам позволили бы вынести весь этот секретный материал, если бы мы не решили проверить, что за этим кроется? Если бы вы хоть немного призадумались, вам бы показалась подозрительной* уже та легкость, с которой вы на протяжении трех месяцев получали эти материалы. Но вы были настолько убеждены в непоколебимости своей безупречной репутации, что даже в мыслях не допускали, чтобы кто-то мог вас заподозрить.
— Вашу гипотезу вы развиваете весьма логично, — признает хозяин. — Однако с прежним упорством отказываетесь подкрепить ее фактами. И это вполне объяснимо — никаких фактов у вас нет.
— Факты есть, — повторяю я. — То, о чем сейчас говорилось, и есть факты. Правда, они касаются лишь одной стороны дела. А теперь попробуем взглянуть на другую.
Но, прежде чем обращаться к другой стороне, я пытаюсь установить, что происходит в саду. Ничего особенного. Страсти не унимаются. «Девушка хлебнет горя с этим парнем», — заключаю про себя мимоходом и произношу вслух:
— Как я уже сказал, вы были завербованы три года назад, точнее, в конце мая, а еще точнее, в Женеве, куда вас послали делегатом на международную конференцию. Вас завербовали во время двух ваших встреч с человеком из определенной разведки, причем первую встречу вам устроил Стоян Станев, также находившийся тогда в Женеве по служебным делам.
— Это не факты, — продолжает упорствовать хозяин. — Это легенды.
— Станев подтвердит.
— Станев все способен подтвердить по вашей подсказке, но, к счастью, подтверждение еще не доказательство.
— Вы меня вынуждаете прибегать к тому, что совсем не в моем вкусе: к технике, — с досадой вздыхаю я.
При этих словах я достаю из кармана миниатюрный магнитофон и показываю его Раеву.
— Вместо предисловия: Станев, как вам известно, пользуется у ваших хозяев особым доверием. Трудно сказать, почему его нарекли Старым, но нельзя не согласиться, что это действительно старая лиса. Именно поэтому в отличие от вас он всегда допускал возможность внезапного провала. И рассуждал следующим образом: «Что бы я мог предложить в качестве выкупа на случай, если меня сцапают?» И чтобы как-то попытаться спасти свою шкуру, он припрятал у себя информацию, которая, как это ни странно, затрагивает и вас лично. Я не склонен думать, что это приданое способно спасти Станева от самого тяжкого наказания, однако вас оно в любом случае не пощадит.
Подбрасывая в руке крохотный магнитофон, я спрашиваю:
— Угодно послушать?
— Почему бы и нет? У меня еще есть время...
— До встречи? Вы все еще верите, что ваша встреча состоится? — бормочу я, включая магнитофон.
И вот в мансарде звучит разговор на хорошем и на не Столь уж хорошем западном языке, и если первый Голос нам совершенно незнаком, то второй определенно принадлежит Раеву. Из множества любопытных реплик можно наудачу процитировать следующее:
И так далее, и так далее. Жалкий, омерзительный торг, как будто продается старая машина, а не родина.
— Может быть, по-вашему, и это еще не факты? — спрашиваю я, останавливая аппарат.
— Спорные, — вертит головой Раев. — Очень спорные. Магнитофонная запись, и ничего больше. Еще вопрос, мой ли это голос.
Но последняя реплика произнесена без внутреннего убеждения, и весь вид хозяина служит признаком того, что он готов капитулировать.
— Видите ли, я в достаточной мере разбираюсь в этих вещах и могу сказать, что выдвигаемое против вас обвинение до такой степени обосновано и документировано, что любой суд без колебаний вынесет приговор, которого вы заслуживаете. И если я сейчас здесь, то вовсе не для того, чтобы вырвать у вас признание, а чтобы решить, как нам быть с вашей дочерью. Как вы считаете, ваш арест очень тяжело на ней отразится?
— Он ее убьет! — восклицает хозяин, сбросив маску безразличия.
— Выходит, вы сами ее морально убьете... после того, как чуть было не убили физически.
— Это уже чудовищно! — кричит Раев.
— Не спорю, только кто в этом виноват? В последнюю неделю вы что-то заподозрили... видно, кто-то дал вам знать. Это еще предстоит установить. Во всяком случае, вы решили, что настало время бить тревогу. И при помощи соответствующей сигнализации уведомили Томаса, вполне отдавая себе отчет в том, какие меры будут предприняты, чтобы замести следы. Самые радикальные меры, чтобы не сказать иначе. В результате этого двое молодых людей уже мертвы, хотя такая же участь могла постигнуть и других. В том числе и вашу дочь...
— Но это же чудовищно!
— Еще бы! Ее спасли какие-то секунды. И вашей лично заслуги в этом нет.
Он молчит как в воду опущенный и, как видно, утратил всякую способность трезво мыслить. Тем не менее я спрашиваю его:
— Ну так как же нам поступить с вашей дочерью?
— Как хотите, — машет он рукой. — Наврите ей чего-нибудь... Пройдет время... Впрочем, я не уверен, чтоб она меня особенно любила... Что она вообще способна так любить...
Выглянув в окно, я устанавливаю, что те двое куда-то исчезли.
— Пойдемте, Раев.
Хозяин встает, снимает очки, вытирает носовым платком стекла и снова надевает их. После чего медленным, усталым шагом направляется к двери.
Внизу нас ждет служебная машина. Мы с ним садимся на заднее сиденье, и машина трогается. Проехав с километр, я неожиданно замечаю Бояна, одиноко шагающего по обочине шоссе.
— Останови, давай посадим пешехода, — говорю шоферу.
Боян не без удивления окидывает взглядом Раева и молча садится на переднее сиденье.
— Не получается, а? — многозначительно спрашиваю его через некоторое время.
— И не получится, —мрачно бросает он.
— Ты мне так и не сказала, чем закончилась эта история с Раевым, — говорю Маргарите во время ужина.
— Как это чем? Дала ему понять, что не собираюсь за него выходить.
— Дала понять?
— Отделалась уклончивым ответом. Он достаточно умен, чтобы не строить иллюзий.
— Умен, нет ли, но он уже не в состоянии строить иллюзий.
— Ты на что намекаешь?
— Твой начальник арестован. И дело весьма серьезное.
— Господи! Везет же мне на таких.
— С одним исключением.
— Как будто я их магнитом притягиваю, — тихо говорит она, не обращая внимания на мои слова.
— Демоническая ты женщина. До такой степени охмуряешь своих поклонников, что они кидаются в бездну преступности.
— Довольно издеваться, — защищается Маргарита. Потом снова размышляет вслух:
— Но зачем ему понадобилось жениться, раз он встрял в такое дело?
— Для маскировки, разумеется. Брак внушает доверие. Человек устраивается, значит, не намерен сниматься с якоря. Словом, неплохое прикрытие, если человек собирается навострить лыжи. И кроме того, почему бы не пожить с такой приятной партнершей? Так что ты напрасно опасалась взаимной неприязни. Для этого понадобилось бы время.
— Господи! Везет же мне на таких вот, — повторяет Маргарита. — А что теперь будет с дочкой?
— Уместный вопрос. Одно меня удивляет: почему в первую очередь его задают посторонние, а у самих родителей об этом голова не болит.
— А все-таки: что же будет с дочкой? Ведь она собиралась выходить замуж?