Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 96)
– Значит, вы считаете, нападение связано с тем, что происходит здесь вокруг?
– А с чем же еще? Мы, как-никак, находимся в Берне, а не в Чикаго.
– Вы уже начинаете цитировать Флору… до такой степени она вас охмурила, – не может не съязвить Розмари.
Однако, не дождавшись ответа, переходит к более серьезным вещам: – Пьер, мне страшно.
– Если страшно, сматывайте удочки. Проще простого.
Грабер, надо полагать, хранит ваше место.
Она молчит, как бы взвешивая мое предложение, потом заявляет уже иным тоном:
– Я не собираюсь сматывать удочки! И не отступлю перед этими…
– Перед кем?
– Да перед этими, что на вас напали… Впрочем, сколько их было?
– Целая ватага. Сперва было двое, потом стало четверо.
И если бы я не усмирил их, они, наверно, так и продолжали бы удваиваться.
– Сколько бы их ни было, отступать я не намерена! –
повторяет Розмари.
Мне по душе такие решительные создания. Даже если они иного пола.
Уже на следующий день слова подкрепляются делом –
моя квартирантка уведомляет меня, что после обеда Виолета приглашает нас на чашку чая.
– Подобные визиты на виду у всех соседей меня особенно не радуют, – кисло замечаю я. – Стоит ли так оголяться перед возможными наблюдателями?
– А почему бы и нет? – вызывающе возражает Розмари, словно передо мной не секретарша Грабера, а чемпионка по стриптизу. – Законы этой страны запрещают бандитские нападения, а не чай в полдник.
– О, законы!.
Естественно, вопреки моим лицемерным возражениям сразу после пяти мы располагаемся в знакомом мрачном холле, который теперь уже не кажется столь мрачным: здесь появились еще две настольные лампы с розовыми абажурами. Виолета в скромном батистовом платьице, таком же розовом, как абажуры, да еще в крохотный голубенький цветочек. Чтобы не разносить чай и лакомства каждому в отдельности, мы сидим за столом и мирно беседуем обо всем и ни о чем, как того требуют правила хорошего тона.
Так продолжалось до тех пор, пока Розмари не брякнула ни с того ни с сего:
– А вчера на нашего дорогого Пьера дважды напали бандиты, представляете?
– О! – восклицает Виолета, разинув рот от изумления. –
Неужели правда?
– И дело не в том, что ему навешали фонарей, – продолжает моя квартирантка с той небрежностью, какая появляется, когда мы говорим о чужой беде. – Нас интересует, что за этим кроется. – Она переводит озабоченный взгляд на хозяйку и, понизив голос, добавляет: – Потому что, милая, нападения были совершены непосредственно после того, как вы с Пьером разговаривали в лесу!
– О, неужели? – снова восклицает Виолета, будучи, видимо, не в состоянии придумать что-нибудь другое. – Но мы же ни о чем таком не говорили, что…
– Не сомневаюсь, – спешит согласиться Розмари. – Но, как видно, те господа иного мнения…
– Какие господа? И что вам в конце концов от меня нужно? – вопрошает хозяйка, явно расстроенная.
– Может, лучше прекратим этот неприятный разговор и выберем тему полегче? – спрашиваю я.
– Но она же должна быть в курсе, Пьер! – возражает моя приятельница.
– В курсе чего? – обращается к ней не на шутку встревоженная Виолета.
– Того, что им не терпится как можно скорее убрать всех, кто вас окружает… всех, кто способен вас защитить.
Зарезав этого милого Горанофа, расправившись с Пенефом, они способны завтра сделать то же самое с Пьером…
– Мерси, – киваю я Розмари. – Вы меня просто окрыляете.
– Но это же правда, дорогой… И вчерашние покушения красноречиво подтверждают мои слова. А потом – чему удивляться? – наступит и моя очередь. Они хотят оставить вас в одиночестве, милое дитя, в полном одиночестве, а тогда уже заняться и вами…
– Но что им все-таки от меня нужно? – недоумевает милое дитя, которое, как я уже отмечал, едва ли моложе моей квартирантки.
– Вам лучше знать, – отвечает Розмари.
– Ничего я не знаю, уверяю вас!
– В таком, случае давайте опираться на предположения, – пожимает плечами моя приятельница. – Что может привлекать этих алчных типов, кроме ценностей – ну, скажем, золота или брильянтов… Да, если они и в самом деле учуяли брильянты… Тут, среди соседей, вроде бы поговаривали об этом, помните, Пьер?
– Да вроде ничего такого не было. – Я стараюсь дать понять Розмари, что она действует слишком грубо.
– Брильянты?. Не припоминаю, чтобы отец когда-нибудь говорил о брильянтах.
– Имея брильянты, он мог и не говорить о них, – терпеливо, будто ребенку, объясняет моя квартирантка. – И
потом, вы с ним так редко виделись… Вы же сами говорили, что виделись с ним редко? Следовательно, у вас не было возможности толком поговорить.
– Верно, – кивает Виолета. А потом задумчиво повторяет, как бы про себя: – Брильянты…
– Брильянты, – говорит ей Розмари. – А может, и кое-что другое в этом же роде.
– Вы давно лишились матери? – пробую я переменить тему, пока моя приятельница в своем нахальстве не предложила тут же артельно приступить к поискам.
– О, я почти не помню ее. Насколько я знаю, мы жили с ней в Базеле, а отец приезжал к нам очень редко. Потом, когда мне было всего три года, мать умерла, так по крайней мере рассказывал отец, но в дальнейшем, со слов женщины, которая меня растила, я поняла, что мать куда-то уехала… Ей, должно быть, надоело сидеть дома одной и напрасно ждать отца…
– Это еще не основание бросить ребенка на произвол судьбы, милая моя, – изрекает Розмари, будучи не в состоянии воздержаться от вынесения приговора.
– Я тоже так считаю, но она, видно, была другого мнения, – неуверенно замечает Виолета, будто речь идет всего лишь о вкусах. – А потом началась пора пансионов.
Пансион, пансион, вплоть до окончания университета…
– Вероятно, ваши воспоминания о той поре не очень-то приятны, – говорю я, лишь бы не молчать.
– Почему? Зависит от обстоятельств. О некоторых вещах у меня остались неплохие воспоминания. О некоторых, не о всех.
– А разве вы не могли жить вместе с отцом? – продолжает Розмари.
– Он всегда твердил, что было бы неудобно… Обещал объяснить со временем – несколько позже, может быть.
Сказать по правде, я и сама не жаждала жить с ним. Он был очень замкнутый и какой-то чужой. К тому же я привыкла к пансионам. Человек ко всему привыкает.
– У вас действительно было безрадостное детство, дорогое дитя! – сочувственно вздыхает Розмари. – Так рано лишиться матери… И при таком отце… А теперь еще эти брильянты!
Розмари, очевидно, норовит вернуться к прежней теме, и я напрасно пытаюсь внушить ей, чтобы она замолчала, –
эта хитрюга нарочно избегает смотреть в мою сторону, и мне остается сидеть в качестве беспомощного свидетеля и слушать ее глупости.
– Простите, милая, нет ли у вас выпить чего-нибудь холодненького? – вдруг спрашивает моя квартирантка с присущей ей непринужденностью. – Честно говоря, я что-то перегрелась от чая в эту теплынь.
– Ну разумеется, – с готовностью поднимается Виолета. – Что бы вы предпочли, кока-колу или минеральную воду?
– О, не беспокойтесь, я сама принесу, – вскакивает
Розмари, – развлекайте вашего кавалера, а я могу и сама…
Предельно ясно, что она горит желанием осмотреть хотя бы коридор и кухню, воображая, что ей тут же удастся засечь какой-нибудь загадочный тайник или что-либо другое, могущее заменить его. Что касается холла, то, надо полагать, она его тщательно обследовала еще при первом посещении и наверняка не один раз отсылала хозяйку на кухню под всякими предлогами, чтоб иметь возможность заглянуть во все щели.
Виолета охотно предоставляет ей хозяйничать на кухне и снова усаживается на место. Но не успела Розмари выйти, как Виолета наклоняется над столом и шепчет мне: