Богомил Райнов – Что может быть лучше плохой погоды. Тайфуны с ласковыми именами (страница 101)

– Это уже непомерная жадность, дорогой!

– Вовсе нет. Просто я соглашаюсь на ваши условия.

Негативы, которые вы можете мне передать, – копия.

Верно, мои – тоже копия. Но вам ведь решительно все равно, копия или нет. А я, имея на руках два фрагмента, могу хоть отчасти умилостивить начальство.

– Нет, вы и впрямь ненасытный человек, – произношу я с оттенком горестного примирения.

– Я великодушен, Лоран. Иначе в это время вам бы уже делали вскрытие. Вчера вы нанесли побои двум моим людям, четверо других лечатся в больнице от тяжелых ожогов. Ваше сегодняшнее издевательство над Томом не в счет. За любое из этих безумств вам полагается пуля. А

вместо этого, как вы видели, я деликатнейшим образом освободил вашего мальчишку и дошел даже до того в своем мягкосердечии, что торчу вот здесь в лесу и беседую с вами. Нет, мое великодушие действительно выходит за рамки здравого смысла. Но что поделаешь – характер.

– Я так растроган, Бэнтон, что готов уступить. Ладно, вы даете мне негативы в качестве скромного задатка, и будем считать, что мы договорились.

– Никаких задатков, – качает головой американец. – Вы получите копии в тот самый момент, когда я получу брильянты. – Он снова смотрит на меня, но теперь его взгляд приобрел свою обычную сонливость. – Тем не менее в этой сделке задаток наличествует. И это – вы. Не воображайте, что хоть в какой-то мере можете рассчитывать на бегство. Или на какие-нибудь безумства. С этого вечера на вас наложен карантин, Лоран. И хотя вы, возможно, не замечаете этого, но карантин и в данный момент имеет место.

Я не стану озираться – я почти уверен, что где-то рядом его верный Тим или кто-либо еще затаился с пистолетом в руке, заранее снабженным глушителем, или зажал в кулаке один из тех ножей, какие так часто в последнее время вонзаются в спины моих соседей.

– Как вам угодно, Бэнтон, – примирительно говорю я. –

Только не забывайте того, о чем мы уже, кажется, договорились: чтобы наложить руку на брильянты, мы должны попасть в тайник. А чтобы я мог скорее до него добраться, не создавайте мне помех. Налагайте карантин, но не чините препятствий и не втравливайте меня в состязания по боксу.

Вы, конечно, вряд ли сможете отказаться от подобных старомодных приемов, так как они – ваша вторая натура, но, ради бога, не обременяйте меня этим хотя бы ближайшие несколько дней.

– Я человек покладистый, – неохотно признает Ральф, как будто с сожалением обнаруживая свою ахиллесову пяту. – Я особенно не жажду, чтобы вам расквасили физиономию. Но это зависит и от вас. Придерживайтесь правил, чтобы никто не чинил вам препятствий. – Он нажимает на кнопку своих кварцевых часов и говорит: –

Испортили мне вечер своим торгом. А ведь могли составить хорошую предпраздничную партию с теми двумя гадюками.

– О, «гадюки»! Вы слишком несправедливы к слабым женщинам.

– У вас есть основания щадить их, – соглашается американец. – Если бы не они, если бы не их дикие выходки, вы давно бы числились в графе покойников.

– Не огорчайтесь, – советую я, вставая. – Всему свое время. Всему и всем.

И мы медленно шествуем обратно, в наш тихий мирный квартал, где, может быть, сейчас эти женщины видят прекрасные и страшные сны, полные сияющих брильянтов и жутких кошмаров.

9

Розмари не спится. Она сидит на диване, на своем обычном месте, в своей обычной позе, скрестив голые ноги, и ее лицо с напряженным выражением обращено к двери, откуда появляюсь я.

– О Пьер! Как вы меня напугали!

– Не ждали?

– Весь вечер только тем и занимаюсь. И дико нервничаю. Мне все казалось, на вас снова напали… и, может быть, я вас больше не увижу.

Пять или шесть недокуренных сигарет, лежащих в пепельнице, подтверждают ее слова. Обычно она выкуривает такое количество за день.

– Зря вы беспокоитесь, милая. Каждый вечер покушения не совершают. Даже в нашем мирном Берне.

– Вы, Пьер, единственный человек, в ком я могу найти опору! Эта жалкая Виолета оказалась неблагодарной…

Я предупреждающе вскидываю руку, предлагая ей сменить пластинку, и без всякой связи спрашиваю:

– А

как там ваши друзья импрессионисты?

По-прежнему схватывают мгновения, или как это у них называется? Неуловимое и вечно переменчивое…

– В последнее время перемен хватает и тут, вокруг нас, – отвечает Розмари. – Жаль только, что все они не слишком приятны.

– Мы сами виноваты: не умеем радоваться жизни, –

глубокомысленно замечаю я. – А что, если нам на днях прогуляться в Женеву?

Она смотрит на меня удивленно, пытаясь расшифровать мой настойчивый взгляд, и отвечает:

– Почему бы нет? Хоть с папашей повидаюсь.

С «папашей Грабером», уточняю я мысленно и ухожу на кухню. Однако Розмари следует за мной, и, чувствуя, что ей не терпится сказать мне о чем-то, я, миновав кухню, выхожу через заднюю дверь в сад, заговорщически кивнув

Розмари.

– Что-то вы сегодня так странно себя ведете? – спрашивает Розмари, понизив голос. – И что означает эта ваша мимика? Неужели думаете, нас подслушивают?

– Уверен.

– И с каких пор?

– Вероятно, со дня смерти Пенефа. Положение заметно ухудшилось.

– А чем вызвана ваша поездка в Женеву?

– Не могу сказать, пока не выяснится одно важное обстоятельство.

– Опять я должна сходить с ума…

– Зачем? Давайте лучше полакомимся яичницей с ветчиной.

Отъезд происходит только в среду, рано утром, потому что лишь во вторник вечером я нахожу в тайнике «вольво»

лаконичное указание Борислава, и мне приходится битых два часа кружить по городу, пока я получаю наконец возможность оторваться от очередного прилипалы. Бэнтон сдержал слово: никто меня не трогает, но зато слежка не прекращается. Мне удается увернуться из-под наблюдения всего на несколько минут, потом снова, вполне сознательно, я суюсь в поле зрения моего «опекуна», чтобы не вызывать лишних подозрений.

Согласно народному поверью, среда тоже плохой день

– по тем соображениям, что находится как раз посередине недели. Но если обращать внимание на поверья, то понедельник еще хуже, не говоря уже о вторнике, дурная слава которого не нуждается в комментариях, а равным образом и о четверге, в особенности же о зловещей пятнице, так что невольно отдаешь предпочтение субботе и воскресенью, но это выходные дни.

Примирившись с нерадостным прогнозом, связанным со средой, я предлагаю Розмари отправиться на ее машине.

Конечно, ее красный «фольксваген» очень бросается в глаза, однако, может быть, именно это заставит преследователей поверить в мои добрые намерения. Надеяться на то, что тебе удастся раствориться в транспортном потоке в такой багровой машине – все равно что пытаться спрятать верблюда в стае гусей.

– Ваш «вольво» нуждается в ремонте? – спрашивает моя приятельница, пока я протираю переднее стекло «фольксвагена».

– Вовсе нет. Я даже боюсь, что в мое отсутствие его снабдили какой-нибудь лишней деталью.

– А где гарантия, что и мою букашку не удостоили того же внимания?

– Гарантии нет. Но кажется, в последнее время кое-кто перестал обращать на вас внимание, милая. Боюсь, и на

Флору тоже.

– В том числе и вы? – восклицает она с притворным удивлением.

– Вы прекрасно знаете: мой интерес напрочь привязан к одному-единственному объекту. Я не импрессионист.

Утро выдалось солнечное и обещает теплый день, что очень хорошо, а может, и не так уж хорошо – все будет зависеть от температуры. Я предоставляю Розмари вести «фольксваген», в конце концов, это ее машина, а не моя, но все же предупреждаю ее, чтобы без нужды не превышала скорость и вообще не создавала впечатления, будто мы стараемся убежать от чего-то.

Это «что-то» – его я достаточно отчетливо вижу в зеркале над ветровым стеклом – всего лишь черный «ситроен», элегантный, как лаковый башмачок, с показным безразличием движущийся за нами на некотором расстоянии.

– Это вас раздражает?. – тихо спрашивает Розмари, тоже заметившая черную машину.

– Первое время. Пока привыкаешь. А потом входит в привычку, и испытываешь обиду, если позади никого нет: словно тобой пренебрегли.

– Создается впечатление, что вы давно к этому привыкли.

– Не могу припомнить, с какого именно числа.