Богдан Сушинский – Субмарины уходят в вечность (страница 13)

Если понадобится еще немного продержаться, оборону столицы генералы наладят без него. И для ведения переговоров с западными противниками тоже лучше находиться вне Берлина. Нет, Гитлера нельзя допускать сейчас до рейхсканцелярии. В противном случае он доведет и столицу, и страну до полного краха, а вермахт и войска СС — до полного истребления».

— Каковой будет моя дальнейшая судьба. Отто? — неожиданно вырвал его из потока размышлений голос Фюрер-Евы…

— С этим вопросом тебе лучше обратиться к предсказателям.

— Вы, мой диверсионный Скорцени, знаете то, что неведомо ни одному предсказателю, — игриво повела она пальцами по его волосам.

— Весьма польщен, Фюрер-Ева.

— Я хочу знать, что мне уготовано.

— А кто этого не хочет? Хотя… лично мне не хотелось бы знать, что меня ждет и каким выдастся мой последний день. Интрига теряется. Как при чтении книги, когда знаешь, каким будет конец.

— Не заговаривайте мне зубы, Скорцени, это нечестно. Мы беседовали об этом во время нашей недавней встречи с Зомбартом,

— А что может знать Зомбарт?

— Он предполагает, что нас, вероятнее всего, убьют, а трупы наши сожгут, чтобы имитировать убийство Гитлера и Евы Браун.

— Вполне приемлемый вариант.

— Вам так кажется?! — ужаснулась Крайдер.

— Чем он вам не нравится? Не ново, да. Но разве вы готовы предложить что-либо более оригинальное?

— А вас не волнует, что речь идет именно обо мне?

— Ас кем еще мы могли бы вести об этом речь? Смиритесь с тем, что вы незаменимы.

Альбина посопела, как обиженный ребенок, и надолго умолкла

— Возможно, я не стала бы тревожить вас, Скорцени, но кто-то из очень высоких чинов откровенно намекнул Зомбарту, что исход нашего с ним восхождения будет именно таким, — придерживалась своей линии Альбина Крайдер,

— Я не стану выяснять, кого имел в виду Зомбарт, — полусонно пробормотал Скорцени, — но если узнаю, кто этот болтун, то изуродую его так, что труп его можно будет выдавать за кого угодно, вплоть до неандертальца.

— Не сомневаюсь, что подобные перевоплощения вы совершаете профессионально. Но это не ответ на мой вопрос. Я не знаю, когда еще мы с вами увидимся и увидимся ли вообще. Поэтому важно, чтобы ответ прозвучал прямо сейчас.

— А если скажу, что ответ мне тоже неизвестен?

— Это выглядело бы правдоподобно в устах любого другого человека, только не в ваших, мой диверсионный Скорцени. Вы — единственный, кто по сути этой операции знает все, потому что именно вы ее задумали, спланировали, подобрали и подготовили для нее людей.

Скорцени не ответил, и Фюрер-Ева с тревогой ждала, когда он прервет свое молчание. И лишь когда услышала, как он всхрапнул, испугалась, что действительно уснет.

— Вы неправы, Скорцени. Неправы, несправедливы и жестоки. Не знаю, как в отношении Зомбарта, но уж я-то заслужила того, чтобы знать хотя бы эту правду. Только эту, и ничего более. Я ведь вижу, что охраняют меня, как заключенную. Куда бы меня ни доставляли, место моего пребывания тотчас же превращается в некое подобие комфортабельной тюрьмы.

— Но ведь комфортабельной же! — пробормотал обер-диверсант рейха. — Такого в любые века удостаивались немногие, и обязательно избранные.

— Но ведь тюрьмы. Поэтому смилостивьтесь надо мной, ответьте: меня действительно собираются убить вместо этой стервы, фюрер-наложницы?

— Не скрою, такой вариант, в самом деле, прорабатывался, — наконец заговорил оберштурмбаннфюрер СС.

— Но от него отказались?

— Пока что не полностью.

— И вы говорите об этом так спокойно! — ужаснулась Альбина. — Лежа в постели с единственной в этом идиотском мире женщиной, которая по-настоящему любит вас, но которую вы готовы отправить на смерть, как жертвенную овцу!

— Удачное сравнение: в такой подмене, в жертвовании двойником ради спасения оригинала — несомненно, есть что-то от жертвоприношения. Мы так и назовем эту операцию — «Жертвенник».

— Лучше уж «Жертвенный баран»! — с горечью произнесла Альбина.

— Только без истерик! — жестко предостерег Скорцени. — Паникеров и провокаторов пристреливаю сразу же. И никаких псалмопении по этому поводу! Никаких псалмопении!

— Считайте, что меня уже пристрелили. Причем за компанию с тем Скорцени, в которого я еще недавно была так безумно влюблена.

— Любовь здесь ни при чем, — грозно пророкотал своим гортанным басом обер-диверсант рейха. — Нам хорошо вдвоем в постели — это факт, но судьба не для того свела нас в этих стенах, чтобы мы разыгрывали шекспировские трагедии. Идет война, перед судом которой все мы в той или иной степени предстаем в роли жертвенных баранов. И я не способен изменить эту веками создававшуюся традицию.

— Я понимаю, что меня в любом случае убьют, никто не согласится оставлять в живых такого свидетеля.

— Вам, штурмбаннфюрер СС Крайдер, не хуже меня известно, что двойники только для того и существуют, чтобы служба безопасности могла подставлять их под пули наемных убийц и как чучело огородное выставлять перед публикой в тех ситуациях, когда существует реальная угроза покушения. И именно их тела предъявляют в виде доказательства смерти тех, чьими тенями им выпало быть.

— Как же убийственно вы меня успокоили, мой диверсионный Скорцени!

— Это я умею, — скромно признал «самый страшный человек Европы». — Единственное, что у меня по-настоящему получается. Но, на всякий случай, снова растревожу вашу душу одним предположением: сейчас, буквально в последние дни, вырисовывается еще один вариант, которому лично я отдаю предпочтение. Но то, что вы сейчас услышите, является особой, имперской тайной.

— Выкладывайте, Скорцени, выкладывайте, — приподнялась Альбина на локте и уперлась подбородком в грудь мужчины. — Ничего у меня не получается так хорошо, как выведывать у мужчин их тайны, которые они, как правило, пытаются маскировать под имперские и сверхсекретные.

— Если фюрер как проигравший войну верховный главнокомандующий вдруг окончательно решит, что должен разделить судьбу своей армии и уйти из этого мира с достоинством, то вместо него в эмиграцию может отправиться двойник.

Альбина вновь поднялась с их «внебрачного ложа» и, укутавшись в халат, уселась в то кресло у камина, в котором еще недавно сидел Скорцени.

— Думаете, он решится на этот самурайский шаг? — спросила уже оттуда, не отрывая при этом взгляда от огня.

— В самом деле, самурайский.

— Так решится или струсит?

— Полной уверенности все еще нет.

— Во всем неопределенность, Скорцени, во всем! Вы меня разочаровываете. Как вы можете планировать свои диверсионные операции, не научившись уверенно прогнозировать свои собственные действия и действия врага? Не выработав в себе абсолютно никакой интуиции?

— Что бы вы ни говорили в мой адрес, Фюрер-Ева, я все равно не изменю своего убеждения в том, что проведенная с вами альпийская ночь — лучшая в моей жизни.

— Понимаю, что ложь — тоже из арсенала диверсанта. Но, по-моему, вы в ней слишком преуспели.

— Рядом с фюрером уже находятся люди, — примирительно молвил Скорцени, — которые морально готовят его к столь обыденному в сознании японцев, но столь необычайно мужественному в восприятии европейцев шагу. — И тогда германцы останутся без фюрера?

— Тогда в эмиграцию подастся Имперская Тень. Великий Зомби.

— «Великий Зомби, сотворенный гением Скорцени» — так когда-нибудь будут отзываться об этом творении рук обер-диверсанта рейха пронырливые историки. И это «гением Скорцени» будет звучать, как «гением Микеланджело».

— Скорее всего, историю жизни двойника фюрера они будут начинать словами: «В годы Третьего рейха в Германии объявился некий проходимец, австриец с итальянской фамилией Скорцени…»

Они оба рассмеялись, и опять между каминами и снежно-лунным окном-бойницей воцарилось тревожное молчание.

— А не получится ли так, что вместе с ним в эмиграцию отправят настоящую Еву? Для правдоподобия.

— Пока что могу лишь сказать, что ее судьба будет решаться между правдоподобием смерти настоящего фюрера и правдоподобием жизни его двойнцка,

Альбина никак не отреагировала на эти его слова, она замерла в ожидании того, что еще скажет, чем утешит ее этот «диверсионный Скорцени». Вот только сам обер-диверсант решил, что все, что он мог сказать ей, он уже сказал.

«…Но если его появление в Берлине может оказаться погибельным и для этого города, и для армии, — вернулся обер-диверсант к прерванным размышлениям, — тогда почему бы не заманить Гитлера на какое-то время сюда, в этот замок, о существовании которого в качестве новой ставки фюрера враги даже не догадываются? А что, — с нежностью ощутил он на своей груди волосы Фюрер-Евы, вернувшейся в постель после очередных колдовских гаданий на поленьях камина, — устроить охоту бунтарей-заговорщиков на фюрера в охотничьем замке Вальхкофен! В этом что-то есть от высшего класса диверсионной авантюры».

— О чем вы думаете сейчас, мой диверсионный Скорцени?

— Раскладываю свой имперско-диверсионный пасьянс.

— И каковы результаты?

— Пака что не очень удачно.

— Вы уж постарайтесь, — с детской нежностью погладила его ладошкой по груди.

«В общем-то, превратить этот замок в еще одну ставку фюрера будет не так уж сложно. Хотя и не ко времени. Дополнительно укрепить подступы к нему несколькими дотами; приспособить под бомбоубежище подземелье, которое, находясь в скальном грунте, выдержит любой авианалет; ну а горные окрестности можно усеять частями СС, всевозможным общевойсковым сбродом и, конечно же, зенитными батареями».