Богдан Сушинский – Полковник трех разведок (страница 2)

Впрочем, к чести Миледи, «подзаборный наскок издерганного, загнанного муштрой новобранца», в роли которого представал сейчас полковник, так по-настоящему и не возмутил её. Опытная «дива постельных подмостков», она прекрасно понимала: даже такие, вот, казалось бы, сугубо эпизодические секс-роли, в стиле театральных «кушать подано», тоже нужно отрабатывать профессионально и с полной отдачей.

— И как скоро эта самая поездка может случиться?

Курагина позволила мужчине отдышаться, а главное, пригасить в себе волну сексуального «похмелья», о муторных наплывах которого многие энтузиастки порно-фронта попросту забывают, эгоистично предаваясь собственной чувственности; и теперь старательно пыталась возвращать их разговор в сугубо деловое русло.

— В ближайшее время. Точную дату я не имел бы права назвать, даже если бы знал её.

— «Даже если бы знал» — вот как? Исчерпывающе. Но и я тоже не решилась бы требовать от вас точной даты, полковник. «В ближайшее время» — этим все сказано. Как принято говорить в таких случаях, я — «девушка с понятиями». Кстати, со мной вы можете быть предельно откровенным. Во всех смыслах, темах и… позах. Тем более что с некоторых пор мы с вами оказались приписанными к одному ведомству, отсиживаем свои трудовые будни в одном здании, а значит, коллеги. Причем теперь уже — не просто коллеги…

— Призыв к откровениям — это к чему? Пытаешься убедить меня, что на КГБ не работаешь?

Предложив Пеньковскому обращаться к ней на «ты», сама Курагина так и не решилась перешагнуть барьер вежливого чинопочитания, продолжая обращаться к своему новому мужчине на «вы» и через «полковника».

— Работаю конечно же, — с томной ленцой, закинув руки за голову, потянулась и поиграла мышцами оголенного живота Курагина. — Как и вы, полковник того самого ГРУ, в котором все те же кагэбисты тоже пытаются властвовать.

— Смелое признание.

— Я бы даже сказала: «мужественное».

— И какими же порывами душевными оправдано?

— Только желанием довести до вас, полковник: да, работаю, но не по вашу душу. Так что на этом фланге всё спокойно, диверсионного прорыва не предвидится.

— Хотелось бы верить.

— Если же в общем… У нас в управлении все друг на друга стучат — кто в ГРУ, кто в госбезопасность, кто в партком, а кто и во все три инстанции сразу. Причем стучат не зло, без изобличительного фанатизма, исключительно по долгу службы. Эдакое милое сообщество невраждующих сексотов[2].

— Очень уважительное определение.

— Правда, одно уточнение: стучат все кроме меня.

— Почему «кроме»? Явный непорядок

— Обычно в подобных случаях я отвечаю гениальной отговоркой моей племяшки: «Потому что… — вот и все!». Но поскольку сегодня, во время пятой встречи, я почувствовала, что наши отношения могут оказаться значительно прочнее банальных «сексуальных услад от случая к случаю», отвечу обстоятельнее. В качестве «подсадной» в собственном коллективе я для конторы никакого интереса не представляю.

— Странно, один из сотрудников госбезопасности уверял меня в хмельном угаре, что существуют «потенциально диссидентские» коллективы со стопроцентным охватом внештатной агентурой. Можешь представить себе этот «террариум смертельно ядовитых сексотов»?

— Могу. Такие коллективы наверняка существуют. Не исключаю даже, что наш отдел — один из них. Просто парни из «конторы» почему-то решили, что роль «сексотихи» для меня мелковата. Как я уже сказала, в этой роли я не представляю для них интереса.

— А в качестве кого… представляешь? И заметь, это уже не просто любопытство.

— Поскольку все равно узнаете, решаюсь…

— Лучше всего, — перебил её Олег, — сразу же решайся на «чистосердечное признание, при явке с повинной».

— Настоящий интерес для конторы я представляю только в одном, но по своему уникальном, качестве — секс-агента внешней разведки КГБ.

Она сообщила об этом ровным, спокойным голосом, как сообщала бы о самой обыденной профессии. Другое дело, что самому Пеньковскому понадобилось несколько мгновений, чтобы как-то «переварить» его. Но лишь для того, чтобы малодушно уточнить:

— Что, так уж и «секс-агента»?

— Что для вас нового в этом термине, полковник? — интеллигентно окрысилась Курагина. — Что вас удивляет?

— Сам термин. Нам, в ГРУ, давно известно, что КГБ активно использует в своей работе, особенно с иностранцами, в туристических отелях и во всевозможных круизах «ночных бабочек»…

— Или «долларовых подстилок».

«А также «интуристовских профур», «негритянских блядюжек», «продажных вафлисток» и т. д. и т. п.» — мысленно продолжил перечень сальных, сугубо казарменных ярлыков полковник. Сама виновата: «не фик» провоцировать. Однако вслух произнес:

— Только не припоминаю, чтобы приходилось слышать такое выражение «секс-агент».

— Понимаю: для грушников оно звучит слишком интеллигентно.

— …Тем более — из уст самого секс-агента, — упорно пытался избежать конфликта Пеньковский.

И женщина благоразумно приняла его условия. Хотя и поразилась тому, что полковник удивился всего лишь термину, а не сути её занятий.

— Надеюсь, вводить вас в тонкости этой моей службы — необходимости нет?

— Ни в коем случае.

— Как и предупреждать о неразглашении.

— К черту формальности, — решительно объявил полковник.

— И не рассчитывайте, что стану тушеваться по этому поводу, а тем более — оправдываться.

— Не вижу никакого смысла. «Грудь на алтарь Отечества» каждый возлагает, как может.

— Точнее, в нашем случае, как прикажут. Да и возлагать на алтарь, нам, женщинам, приходится, извините за натурализм, не только, и даже не столько, грудь, — в самом деле, не стала ни тушеваться, ни оправдываться Курагина, — а совершенно другую часть тела.

— Воистину — излишний натурализм, — едва заметно поморщился Пеньковский. — Однако на связь со мной тебя толкнуло не призвание секс-агента внешней разведки?

— О, нет, на этой ниве я — исключительно по зову женского естества. Но пусть вас это не радует. Влюбленные женщины коварнее и расчетливее любых, самых изощренных секс-агентов. Впрочем, о наших связях в конторе пока что не знают, у них там и без меня проблем хватает. К тому же вы у нас человек сто раз проверенный и перепроверенный.

Произнеся это, Курагина включила настольную лампу на своей тумбочке, взглянула на часы и неспешно, грациозно, словно русалка из озерного мелководья, выбралась из греховного ложа.

— Труба зовет, бьют барабаны и боевые кони ржут. Или «ржат»? Словом, заговорились мы тут с вами, полковник. А мне пора… В душ я, как всегда, врываюсь первой, причем исключительно для освежения плоти, — бросила на ходу. — Более основательно займусь собой дома.

Пеньковский уже знал, что Тамила Курагина была незамужней и бездетной; а домом ей служила комната в «семейном» общежитии, в двух кварталах от их явочной квартиры. Другое дело, что там она — никогда и ни при каких обстоятельствах — мужчин не принимала. Если, конечно, верить ей на слово.

Москва. Военно-воздушный атташат при посольстве США.

Апрель 1961 года

Накануне встречи британца с Пеньковским в ресторане отеля «Националь» военно-воздушный атташе при посольстве США полковник Малкольм вызвал своего помощника в кабинет «для консультаций». Понимая, о ком пойдет речь, капитан Дэвисон явился к шефу с небольшой светлой папкой, на которой черной тушью было размашисто начертано: «Полковник ГРУ Олег Пеньковский. Объект повышенного интереса».

— Насколько мне известно, капитан, первая встреча вашего «объекта повышенного интереса» с британским агентом Винном, проходящим по нашей картотеке под псевдонимом Британец, намечена уже на завтра, на десять тридцать утра? — мрачновато прищурившись, проговорил атташе.

— Так точно, сэр. Если только она, встреча эта, в самом деле состоится…

— Тогда почему я не слышу воинственных призывов к штурмовому вторжению в ситуацию? — спросил полковник уже в таком тоне, словно бы пытался изобличить своего помощника в попытке скрыть от него сам факт подобных контактов. — Вы что, собираетесь упустить «языка», добытого не где-то там, в окопах «второй линии», а чуть ли не под стенами Кремля?! Нет, в самом деле, что в моих рассуждениях «не так»?

— Как я уже сказал, сэр, нет уверенности, что встреча вообще в принципе состоится. Но если все-таки состоится, нужно будет как можно скорее встретиться с Британцем.

— Или сразу же с русским.

— Что с нашей стороны выглядело бы некорректно. При любом исходе этой попытки союзники воспримут её как удар в спину, как проявление губительного соперничества.

— И правильно воспримут: соперничества так или иначе не избежать.

— Но даже Винн пойдет на встречу с нами лишь после того, как получит «добро» из Лондона, — вновь попытался Дэвисон урезонить «штурмовой» пыл своего шефа. — Если только получит его.

— И снова это ваше пресловутое «если». Не знал бы я вашего послужного списка — неминуемо задался бы вопросом: как такой человек умудрился стать разведчиком? Как это в принципе могло произойти?

— Сам иногда удивляюсь, как… — невозмутимо согласился с ним Дэвисон. — Война, знаете ли, сэр.

— …О да, война, которая, как не устают повторять русские, «все спишет»? На это рассчитываете, капитан? Так ведь напрасно.

Дэвисон тоже знал эту поговорку — про «всё спишет», и даже несколько раз пользовался ею, поэтому сразу же определил, что в данном случае Малкольм употребил её не ко времени.