Богдан Сушинский – Похищение Муссолини (страница 7)
«Почитал бы за честь», — обратил внимание Семенов. Общаясь С русскими офицерами, этот Куроки зря времени не теряет. Правда, атаман прекрасно знал, Что переводчик штаба японской военной миссии не теряет времени еще и потому, что является кадровым офицером разведки. Но это не меняло сути их отношений.
— Мне тоже приятно будет встретиться с господином подполковником.
— Он почитал бы за очень большую честь, если бы вы нашли возможность встретиться с ним уже сегодня.
— Прямо сегодня? — мельком взглянул атаман на настенные часы. — Признаться, несколько неожиданно.
— Господин подполковник не сомневался, что вас это устроит. И не ошибся.
«Азиат чертов», — выругался про себя генерал, вновь взглянув на часы. — Совсем обнаглел, в соболях-алмазах…
— В таком случае, господин подполковник был бы рад видеть вас у себя в миссии в шестнадцать тридцать.
— По-моему, это самое удобное, время для деловых встреч.
— Господин подполковник также не возражал бы, если бы вместе с вами на встрече присутствовали господин Бакшеев[12] и господин Власьевский[13].
— Передайте господину Таки, что мне лестно слышать имена своих боевых сподвижников, — улыбался и кланялся Семенов. Пока вдруг не поймал себя на том, что, беседуя с переводчиком, он, генерал, до омерзения вежливо, по-холуйски заискивающе, улыбается и кланяется… трубке. «Совсем ояпошился!» И круто выругался про себя.
Сбываются, понял атаман, его самые мрачные предсказания. И среди них — наиболее безутешное: «Эти япошки заставят мое православное войско до того съазиатиться, что потом с ним уже невозможно будет возвращаться в Европу». Так вот, похоже, что оно начало сбываться в наиболее страшной форме: первым «съазиатился» он сам, атаман.
— Если господин Семенов сочтет необходимым пригласить еще кого-то из своего генералитета, господин Таки не сочтет это отступлением от списка приглашенных. Господину генералу виднее, кого из штабных чинов взять с собой для того, чтобы разговор о будущем его армии был более обстоятельным.
— О будущем армии? — насторожился атаман. Это ж надо было Куроки умудриться изложить тему их встречи в такой «заушистой» форме!
— Теперь все думают о будущем, — уклонился переводчик от каких-либо вопросов, касающихся предстоящей встречи.
— Ветры перемен веют не только над Европой, господин Семенов. Они все чаще достигают окраин Великой Азии.
— Лучше бы не достигали. Особенно ветры тех перемен, которые происходят сейчас на пространстве между Берлином и Римом, — ворчливо заметил Семенов, суеверно открещиваясь от какой бы то ни было связи реформ в своем войске с тем, что происходит на германских фронтах. Хотя, если японцы что-то задумали относительно его частей, оно неминуемо будет навеяно ветрами, веющими с Запада, — в этом Куроки, чертов азиат, прав.
Положив трубку, Семенов еще несколько минут стоял, глядя на нее, словно колдун на волшебную шкатулку, в ожидании очередного исчадия своего волшебства. Ему порядком надоела вся эта подколодная азиатская дипломатия, в которую более двух десятилетий играли с ним китайцы, маньчжуры, монголы, а теперь вот и японцы. Он все труднее понимал действия и расчеты японского императора и его генерального штаба.
Атаман был убежден: лучшее время для своего выступления японцы уже упустили. Безнадёжно упустили. Вторжение нужно было начинать весной сорок второго. Немцы еще стояли в центре России. Победы их были неоспоримы. Миллионы красноармейцев, томящихся в немецком плену, куда охотнее пошли бы в русские освободительные формирования, узнав, что с востока на большевистскую Россию двинулась еще одна мощная сила. А все, кто оставался преданным Белому движению здесь, на Дальнем Востоке, восприняли бы появление войск атамана Семенова на левом берегу Амура как продолжение Гражданской войны. Только теперь уже
Да, время упущено, тяжело вздохнул генерал. Войска союзников все ближе подступают к границам рейха. На что рассчитывают японцы? На то, что победят, начав войну с Россией в одиночку? Имея у себя в тылу огромный бурлящий Китай, оскорбленных Перл-Харбором американцев и десятки других народов, которые поднимутся, как только окончательно поймут, что Германия терпит поражение и скоро американцы вместе с англичанами и русскими примутся за Японию?
Семенов поднялся к себе в кабинет-музей и снова вы-шел на балкон.
Ливень наконец-то прекратился. Солнце выползло из предгорий Большего Хингана и растекалось по одному из склонов, словно огромное разбитое яйцо. Где-то там, за хребтом, синела другая река, Аргунь, за которой начиналась его родина. Семенов готов был форсировать ее хоть сейчас. Даже зная, что идет на верную гибель. Ему опостылела бездеятельность, осточертело это «великое маньчжурское стояние» его войск. Осатанела заумная игра японских штабистов в черт-те какую дипломатию.
Иногда ему хотелось бросить все: резиденцию, войска — и уехать в Европу. Он завидовал Краснову, Деникину, Шкуро: Даже Власову — и то временами завидовал, хотя и не уверен, что не пристрелил бы его при первой же встрече. При первой же. И за то, что когда-то был большевистским генералом, и за то, что теперь стал антибольшевистским, не Признавая при этом за Россией права на своего царя, не принимая толком ни монархических, ни белогвардейских идей.
— Прибыл полковник Родзаевский, — доложил адъютант, неслышно возникая у него за спиной.
— Прибыл, наконец-то! Ну зовите его Сюда, этого # жегородского фюрера; в соболях-алмазах.
Прямо сюда?
— Нет, конечно, — почти испуганно оґлядел Семенов свой тайный кабинет. Он чуть не забыл, что не должен впускать сюда никого из посторонних.
10
Где-то на полдороге между Рангсдорфом и предместьем Берлина, как только они углубились в казавшийся бесконечным сосновый лес, покачивающийся на ветру пожелтевшими от солнца пышными кронами, Скорцени приказал водителю свернуть в одну из просек, а еще метров через сто, когда ветки над «оппелем» совсем сомкнулись, остановиться.
Из машины Скорцени вышел молча, но Гольвег понял, что ждать приглашения не следует, гауптштурмфюрер решил поговорить с ним наедине вон у той полуразрушенной беседки, из-под которой вытекает небольшой рассеивающийся между болотными кочками ручеек. Он не впервые встречается со Скорцени и уже успел заметить, что все серьезные операции тот предпочитал обсуждать где угодно, только не в стенах своего кабинета.
— Гольвег, сейчас вы узнаете только то, что вам положено знать, — жестко проговорил Скорцени, отбивая рукой в грубоватой кожаной перчатке отвисшую доску с поржавевшими гвоздями, мешавшую входить в беседку.
Однако, отбив ее, вовнутрь так и не вошел. Вторая доска, которую он ребром ладони отсоединил от балки, ему и вовсе не мешала. Это была разрядка. Гольвег еще никогда не видел этого гиганта таким взволнованным — уж кто-кто, а «венский фюрер» умел скрывать свои чувства.
— Завтра же вы отправитесь в Италию. Мне нужно знать, где находится Муссолини.
— Но ведь он арестован.
— Если бы он отдыхал в своей резиденции, то совершенно не интересовал бы меня. А вас — тем более. Он арестован, однако место его пребывания тщательно скрывается. И от тех, кто хотел бы отомстить ему, и тем более от тех, кто, наоборот, готов пожертвовать Жизнью, ради того, чтобы снова подарить ему свободу. Поэтому…
— В таком случае место его заключения, очевидно, довольно часто меняют. Возможно, используя для этого вовсе не тюрьмы и казарменные казематы, а, например, плавучую тюрьму в виде совершенно неприметной канонерки, — не совсем тактично перебил его Гольвег.
Но взгляд, которым Скорцени просверлил его, оберштурмфюрер должен был истолковать не как укор, а как похвалу учителя.
— Вот почему из всех людей, которых знаю в Берлине, я запросил из ставки фюрера именно вас, Гольвег. Мне нравится ход ваших мыслей. Но дело не только в этом. У вас остались старые связи с несколькими опытными сотрудниками итальянской секретной службы. Так вот, настало время активно разрабатывать их. Найдите через них людей, которые поймут, что своей информацией они помогут спасти дуче, а значит, и самих себя. Их информация будет оплачена трижды. Во-первых, нами, в фунтах-стерлингов — подчеркивайте это, английская валюта у них там сейчас очень котируется. Во-вторых, самим дуче, если, конечно, Бог и фюрер не отвернутся от него. И, наконец, сознанием честно исполненного долга. Да-да, Гольвег, есть люди, для которых и это чувство еще что-нибудь да значит.
— Не смею сомневаться, гауптштурмфюрер. Если я верно понял, речь идет о том, чтобы вырвать его живым, — осторожно уточнил Гольвег.
Какое-то время Скорцени настороженно всматривался в синевато-черную стену кустарника, словно ожидал оттуда нападения. Сейчас, в предвечернем сумраке, щека его показалась Гольвегу маской из серого мрамора, исполосованного трещинами, оставшимися после резца подвыпившего мастера.
— Да, Муссолини нужен живым, — подтвердил он, не переводя взгляда на оберштурмфюрера. При этом на лице его не возникло никаких признаков оживления. — Это вопрос политического престижа. Но возможен и крайний вариант… Когда станет ясно, что король уступил нажиму англо-американцев, дуче неминуемо будет передан союзникам, а мы не способны освободить его прежде, чем это произойдет. Мы должны предвидеть и такой исход, На то будет особое распоряжение. Характер которого, впрочем, не может изменить сути вашего задания.