Богдан Сушинский – Лавровый венок для смертника (страница 37)

— Что бы там ни говорили щепетильная читающая публика и присяжные заседатели, мы с вами вынуждены признать, что это были настоящие криминальные шедевры.

— Будем считать восшествие Тома Шеффилда на электрический стул — восшествием на престол короля детектива. Таких почестей не удостаивался до сих пор ни один нобелевский лауреат, при всем моем неуважении к этому титулованно-нобилирующему истеблишменту.

— Так вот, отель в замке «Рейдербург» задуман мною, как своеобразный полигон, — вцепилась Эллин руками в гранитный поручень балкона. — Сокрытый от цивилизации могучими стенами, творящий свой собственный, не похожий ни на один доселе известный землянам мир, «Приют вечности» станет тем боговозлюбенным местом, где разыгрывать потрясающие воображение драмы психологического натурализма можно будет на совершенно законных основаниях и где спектакли будут продолжаться днем и ночью. Здесь, на откровенно натуралистическом жизненном материале, станут испытывать себя самые признанные и самые непризнанные режиссеры. Здесь жесточайшими реалиями жизни будут обкатываться самые умопомрачительные концепции, приемы и средства сценического искусства. Здесь будут умирать, причем умирать в жизни, а не на сцене, — одновременно возрождаясь при этом в искусстве, — величайшие артисты мира, независимо от того, сумели ли они реализовать себя как таковые вне стен этого заведения.

— Замыслы потрясают.

— Не замыслы. Это уже не замыслы, а сама реальность. Десятки специально обученных красавиц из все тех же несостоявшихся актрис станут создавать для них роли таких неподражаемых любовниц, такую сексуальную массовку, что вся жизнь, начиная от колыбели, предстанет перед этими людьми сценическими грезами Голливуда. Всяк поступающий сюда, в зависимости от заслуг в прошлой жизни, будет титуловаться: барон, князь, герцог… Здесь будут только аристократы. И получать свои новые аристократические титулы они смогут по воле членов королевских семей, собранных здесь со всего мира в Большой Монархический Совет. Ах, с каким нежеланием многие из этих новоаристократов будут уходить из грешно-судных врат «Приюта вечности» во врата райские! Но, увы, долг и слово чести обязывают.

— Хотите сказать, что они обязаны будут «предавать себя вечности»? — очарованно уставилась на нее Валерия. — То есть ни один из постояльцев…

— Из леди и джентльменов… — уточнила Эллин. — При этом они будут именоваться «дамами» и «рыцарями смерти».

— …Не будет иметь права уйти отсюда, не приняв смерть?

— Таково условие тайной клятвы, которую примут каждый рыцарь и каждая «дама смерти», заявившие о своем желании «предать себя вечности». Это не будет касаться лишь женщин-сексангелов да прочего обслуживающего персонала, но тоже обреченного на вечное молчание.

Несколько минут Валерия смотрела на Эллин с полуоткрытым ртом. Слова, которые она не решалась произнести, мучительно зарождались в воспаленном, взбудораженном фантазиями Эллин мозгу и столь же мучительно погибали в раскаленной от волнения гортани. Однако восхищенный взор, которым она впивалась в лицо Грей, свидетельствовал, что в конечном итоге это были бы слова восхищения.

— Потрясающе! — наконец-то выдохнула она, отчаянно вертя головой и обхватывая подругу за плечи.

— Все эти драмы вначале будут печататься в очень скупой сенсационно-журналистской интерпретации на страницах нашей газеты, а уж затем становиться сюжетами ваших романов.

— …Появляющихся в вашем издательстве, которое тоже может именоваться «Приютом вечности», впрочем, кажется, я уже предлагала другое название.

— С названием мы решим, — поспешно обронила Валерия, не позволяя Эллин отвлечься от потока ее творческих грез.

— Таким образом, мы создадим целую индустрию, порождающую психонатуралистические трагедии в их самых невероятных жизненных и литературных комбинациях. Усердие нескольких литературных рабов, коим будет позволено обволакивать словесными мускулами отдельные, выстроенные мною сцены, позволит нам со временем издавать как минимум пять романов в год. И публиковать две-три сотни сенсационных сообщений, которые затем будут расходиться — на условиях оплаты услуг нашего «Рейдербург-пресс агентства» — по страницам множества иных изданий.

Несколько минут романтические покровительницы самоубийц стояли на балконе, обнявшись и все плотнее прижимаясь друг к другу. Поцелуи, которыми они обменивались, тоже становились все увлеченнее, давно развеяв тот рубеж скромной признательности и радости встречи, которыми обычно обмениваются женщины, пока еще не успевшие познать страстное влечение лесбиянок.

— С меня потребуется какая-то сумма денег? — несмело поинтересовалась Валерия, когда ноги их переплелись в эротических захватах и стало ясно, что остыть и просто так вдруг застесняться и разойтись им уже не удастся.

— Совсем немного. Ваши средства должны пойти на создание книжного издательства, которое давало бы нам доходы. Огромные доходы. Замком я займусь сама. Денег у меня достаточно. Точнее, появится вполне достаточно.

— Но, в любом случае, будем считать «Приют вечности» нашим общим владением, — томно подставила губы виконтесса, принимая на себя роль соблазненной.

— И мир еще позавидует нам и нашим идеям.

— И нашим страстям, Эллин, — прошептала Валерия, едва не задохнувшись от страстного поцелуя секс-партнерши, — нашей нежности. Ваш талант и моя предприимчивость — будут помогать нам во всем, в том числе — и в постели. Разве не так?

43

Запоздало выглянувшее солнце окаймляло лысину подполковника Заргедана багровым венком, в то время как сам он — громадный, медведеподобный — восседал в своем кресле, как на троне — величественный и неприступный.

— Я внимательно изучил ваш рапорт, лейтенант, — скрипел он тяжелым басом. — Гнуснейшее чтиво. Вы там, у себя в столице, и рапортов-то сочинять не научились.

Вольф попытался улыбнуться, однако израненное лицо его всего лишь перевоплотилось в болезненную гримасу.

— Я ведь для того и прибыл сюда, чтобы научиться.

— «Прибыл!» Ничего себе: «Прибыл»! Это из столицы — да в Каден! Как же, очень многие офицеры полиции прибывают сюда по своей воле! Для чего вас подсунули, мы еще выясним.

«Идиоты! Они до сих пор считают, что я подсадной!» — изумленно уставился он на подполковника.

— Не скажу, чтобы ваши рапортные стенания слишком уж растрогали меня. А знаете, почему? Потому что мне надоели бесконечные несчастья, которые приключаются с вами с тех пор, как вы оказались в Кадене. — Вольф молчал. Заргедан терпеть не мог, когда кто-либо осмеливался перечить ему. Подполковник был твердо убежден, что в его присутствии всем остальным остается только молчать. — Я имею в виду все ваши злосчастья — и те, которые засвидетельствованы вашими рапортами, и те, которые засвидетельствованы кровоподтеками на ваших скулах и бинтами на ребрах.

Вольф действительно чувствовал себя прескверно. До бинтов, правда, не дошло, однако двигаться старался так, чтобы как можно меньше… двигаться. Ибо каждое лишнее движение отдавало болью в ребрах, пояснице или в почках. Самое страшное, что и в почках — тоже.

— Что теперь прикажете делать: снаряжать полицейскую экспедицию в окрестные горы для поимки террористов, подстерегающих вас на всех пригородных дорогах?

— Да вы никогда и не решились бы на это, подполковник.

— Мне лучше знать, на что я способен решиться, а на что нет! — громыхнул кулаком по столу Заргедан. Однако на Вольфа это не произвело абсолютно никакого впечатления. Вся полиция Кадена считала, что подполковник — трус и паникер. При малейшей опасности у него начинают трястись поджилки, и нервничает он так, что уберечь его от истерики попросту невозможно. Как его трусливая душа уживалась и с телесной громадиной, и с полицейской формой — понять Вольфу не дано было.

— Так что, прикажете впредь рапорты о подобных происшествиях не писать?

— Кто сказал «не писать»? Я сказал «не писать»? Я вам этого не говорил. Как полицейский, вы обязаны… Впрочем, инструкцию вы, надеюсь, знаете не хуже меня. — Подполковник и сам, очевидно, не заметил, как напускной гнев его иссяк, и с этим исчезновением перед благородно-суровым с виду Вольфом опять предстал все тот же осторожный, трусоватый увалень Заргедан, каким его знал весь городишко.

— Ладно, не будем уточнять. Никаких рапортов писать не буду.

— Собственно, я вызвал вас не для этого. Вас разыскивали из Министерства внутренних дел. Оставили вот этот телефон, — швырнул на край стола листочек отрывного календаря. — Просили срочно позвонить.

— Кому? — поинтересовался Вольф, пробежав взглядом по цифрам.

— Этого не сказали. Но звонить придется на остров Рейдер. Тот самый, на котором располагается тюрьма «Рейдер-Форт».

— О тюрьме наслышан.

— О девице по имени Грей тоже, надеюсь, наслышаны?

— Вы имеете в виду Эллин Грей, адвоката писателя Тома Шеффилда?

— Именно ее. Звонок будет связан с ее делом.

— А я не желаю звонить кому бы то ни было по делу, связанному с этой сексуальной сумасбродкой. — Герберт вернул листик на стол и отступил на два шага от него.

Положив голову на правое плечо, подполковник долго, с нескрываемым любопытством, рассматривал лейтенанта, словно дощечку с добиблейской клинописью.

— Позвонить вы обязаны, лейтенант. До тех пор, пока вы служите в полиции, — и не просто в полиции, а в полиции Кадена, находящейся под моим командованием, — вы будете выполнять все, что прикажу я и прикажут свыше. Иначе — очередная засада из тех, которые на вас устраивают, покажется вам спасением. Я не слишком строг с вами, лейтенант?