Богдан Сушинский – Черный легион (страница 8)

Милиционеры расположились ниже по склону, метрах в двадцати от маньчжурских легионеров. Курбатов предпочел бы обойти их, однако сделать это было довольно сложно. Справа и слева от гряды, за которой они залегли, начинались крутые осыпи. А возвращаться на перевал, чтобы потом искать более подходящий и безлюдный спуск – значит потерять уйму времени.

– Чего ты ждешь?! – дожимал оборонявшегося Колзин. – Выходи! Обещаю оформить повинную! Я свое слово держу! Это я тебе говорю, младший лейтенант Колзин!

Милиционеры залегли, охватывая избушку с трех сторон, и если бы бродяга попробовал уйти в сторону бурной речушки, те двое, что находились почти у берега, взяли бы его под перекрестный огонь.

– Что предпринимаем? – переметнулся к Курбатову подпоручик Тирбах.

– Подождем несколько минут. У того, что в домике, заканчиваются патроны, – едва слышно ответил Курбатов.

– Может, стоит помочь ему?

– Чтобы выпустить на волю еще одного заматеревшего волка-одиночку… – поддержал его мысль Курбатов.

– Ваша идея. От своих идей отрекаться грешно.

– Вопрос: как ему помочь?

Еще несколько секунд князь колебался. В открытую выйти на горную поляну – означало подставить себя под пули засевшего в домике бродяги. Не объяснишь же ему, кто ты. Но и терять время тоже не хотелось.

– Подпоручик, берете правого. Желательно с первого выстрела. Чолданов, страхуете Власевича.

– Есть.

– Иволгин, Радчук, снимаете ближнего, что прямо под нами.

– Крикливого, – уточнил Иволгин.

Курбатов поднялся и, пригибаясь, неслышно ступая по усыпанному хвоей кряжу, перешел к ветвистой сосне, ствол которой причудливо изгибался, зависая над валунами, за которыми нашел себе пристанище Колзин.

– Он вышиб окно! – предупредил милиционер, находившийся слева от домика. – Собрался прорываться!

Его крик отвлек внимание Колзина, и этого оказалось достаточно. Ухватившись за ветку сосны, Курбатов завис над ним и ударом ноги в висок поверг наземь. В ту же минуту Власевич сразил другого милиционера и бросился вниз, увлекая за собой остальных диверсантов. Третий милиционер попытался уйти по берегу реки, но был ранен в спину и, осев у склада с полуобвалившейся крышей, жалобно, по-бабьи запричитал:

– Убили! Вы же меня убили! Вы же меня…

– Теперь можешь выходить! – скомандовал Курбатов, когда раненого окончательно угомонили, а Колзина он еще раз оглушил рукоятью пистолета. – Милиционеры тебе уже не страшны!

Домик вновь был оцеплен. Радчук и Матвеев затаились по углам его, контролируя окна и двери.

– А вы кто?! – хрипловатым, дрожащим голосом спросил осажденный, все еще не веря в свое спасение.

– Кто бы мы ни были – тебе повезло! – ответил Матвеев. – Бросай автомат и выходи. Да не вздумай палить! Мы не милиционеры: ни прокурор, ни адвокат тебе не понадобятся.

– Так ведь нечем уже палить! Счастье, что легавые не догадались.

Бродяга вышвырнул через окно автомат, потом пистолет, которые тотчас же были подобраны Радчуком, и вышел с поднятыми руками. На нем был изорванный, прогоревший в нескольких местах ватник, под которым, однако, виднелась гимнастерка.

– Так это вы, ротмистр! – с удивлением воскликнул он, присмотревшись к приближающемуся Курбатову. – Опять вы?!

Заросший, оборванный, он стоял перед диверсантами, словно высаженный на безлюдный остров пират – у своей хижины. В глазах его радость спасения смешивалась с почти мистическим страхом.

– Иисус Христос не поспешил бы тебе на помощь с таким рвением и самопожертвованием, с каким спешили мы, – узнал в нем Курбатов того самого сержанта, которого они взяли в плен и после диверсии на железке превратили в «волка-одиночку». Вот только фамилии вспомнить не мог.

– Что правда, то правда. Я уж думал: все, отбродил свое по лесам-перелескам…

– Зря, – рассмеялся Курбатов, – взгляни, сколько у тебя ангелов-хранителей. Только воевать нужно решительнее. Спасовать перед тремя милиционерами – это не дело.

– Не обучен. Теперь все, с собой берите. Куда мне одному, даже в тайге?

Притащили милиционера Колзина и швырнули к ногам подполковника.

– Все еще жив, – с удивлением объяснил Тирбах. – Что прикажете делать?

Курбатов оценивающе окинул взглядом фигуры Колзина и полуодичавшего сержанта.

– Раздеть и голого – на сосну. Только подальше отсюда. А ты, Волк, – обратился он к сержанту, – быстро переоденься в милицейское, побрейся и вообще, прими надлежащий вид. Отныне ты, – заглянул в удостоверение, – младший лейтенант милиции Дмитрий Колзин. Что, фамилия не нравится? Другое удостоверение раздобудем.

– Но теперь-то я могу пойти с вами? – вновь с надеждой спросил Волк.

– Пока перевоплощайся. Подумаем.

14

Котловина, в которой находилась эта лесная избушка, напоминала кратер давно угасшего вулкана. С севера и с юга отроги невысоких хребтов смыкались над скалистым ложем реки, создавая некое подобие большой чаши.

Ветры гор сюда не проникали, студеный байкальский туман развеивался между сосновыми вершинами прибрежных кряжей, а зависшее на горном пике солнце светило только для этого затерянного мирка – нежаркое, но достаточно теплое, безмятежно купающееся в синеве небесного океана.

Окунаясь в леденящую купель речной заводи, Курбатов понимал, что вести себя столь беспечно почти на окраине города – равнозначно самоубийству, но все же умудрился несколько раз переплыть образовавшееся озерцо от берега к берегу и потом, стоя совершенно голым между замшелыми камнями, долго растирал почти окоченевшее тело грубым самотканым полотенцем – жестким, словно растрепанная циновка.

Он твердо решил, что должен пройти эту страну, убивая в себе всякий страх. Доверившись судьбе. Не он – его должны бояться. Он пронесется над Европой подобно смерчу. Чтобы при одном упоминании о Легионере враги его трепетали.

Наскоро пообедав японскими консервами, Курбатов с интересом взял в руки газету, извлеченную Тирбахом из планшета Колзина. На первой же страничке ее сообщалось о суде над местными врагами народа. Судили пятерых. Все они объявлены саботажниками и пособниками иностранных разведок.

Подполковнику не раз приходилось читать довоенные советские газеты, и каждый раз его потрясали маниакальность режима, который с такой жестокостью видел врага в каждом, кто осмеливался хоть на минутку усомниться в гениальности вождя всех времен и народов, обронить неосторожное слово по поводу советской власти или имел несчастье происходить не из пролетариев. Впрочем, пролетариев в этом коммунистическом Содоме тоже не очень-то щадили.

– Господин подполковник, позвольте представить: младший лейтенант милиции Дмитрий Колзин.

Курбатов сидел, привалившись спиной к стене избушки и подставив лицо солнечным лучам. Старые бревна вбирали в себя его усталость, и князь ощущал, как тело оживает и возрождается. Увидев перед собой Тирбаха и Волка, – подполковник так и решил именовать захваченного ими в плен сержанта Волком, – он отложил газету и пристально всмотрелся в осунувшееся бледноватое лицо новоиспеченного «милиционера».

– Чего тебе еще желать, Колзин? Отныне ты – офицер милиции. Царь и бог. Все дрожат, уважают и ублажают.

– Надолго ли?

– Эт-то зависит от тебя самого. Как долго сумеешь.

– Теперь я действительно превратился в волка, которому только-то и делать, что рыскать по тайге, – дрогнувшим голосом проговорил «милиционер».

Курбатов поднялся и с высоты своего роста смерил Волка презрительным взглядом человека, для которого его проблемы и страхи представляются смехотворными.

– Ты еще только должен по-настоящему осознать себя волком. Ты еще только должен озвереть настолько, чтобы не ты людей, люди тебя сторонились, избегали. И вот тогда, лишь тогда, почувствуешь себя сильным и свободным, абсолютно свободным. От страха и угрызений совести. От необходимости трудиться за гроши и поклоняться их идолам; служить и подчиняться.

– Да уж, свободным… – окончательно помрачнел Волк.

– Так чего ты хочешь? Гнить в земле, как эти милиционеры, форму одного из которых надел?

– На меня надели, – пробубнил Волк.

– Неблагодарная тварь, – презрительно процедил фон Тирбах. – Мы во второй раз спасли тебе жизнь. И после этого ты еще смеешь выражать недовольствие.

– Он прав, – миролюбиво объяснил Волку Курбатов. – Но я не стану ни наказывать тебя, ни переубеждать. Сейчас ты получишь пистолет и все изъятые у милиционеров патроны. Твой автомат тоже остается тебе. С этим арсеналом ты уйдешь в горы. Как будешь жить дальше – твое дело. Но запомни: продержаться следует месяц. Ровно через месяц мы прибудем к этой избушке и вместе отправимся к границе. В Маньчжурии ты пройдешь подготовку в том же лагере, в котором прошли ее все мы, и станешь настоящим диверсантом. Как сложится судьба твоя дальше, этого не может предсказать никто. Даже Иисус Христос. Но по крайней мере теперь ты будешь знать, чего ждать хотя бы в ближайшее время.

– Вот на это я согласен, – просветлело лицо Волка. – На это – да. Пойду с вами. Только… не обманите.

– Слово чести. Как офицер офицеру.

Услышав это, Тирбах скептически ухмыльнулся. Лицо самого Курбатова оставалось невозмутимо серьезным.

– Кстати, о том, чтобы вам в самом деле присвоили звание офицера, мы позаботимся.

– Что я должен делать в течение этого месяца?

– Тирбах, оставьте нас.

– Слушаюсь, господин подполковник.