Бобби Палмер – Айзек и яйцо (страница 17)

Приходит. Совсем недавно, когда они гостили в Шотландии, жертвой депрессии пал сам Айзек. От Мэри он отгородился так же, как от всех остальных. В ответ на ее предложение поискать хорошего психотерапевта он рассмеялся. Неужели нельзя хоть раз повести себя по-взрослому? Для обсуждения всего «наболевшего» Айзеку было более чем достаточно получасового сеанса с парикмахером Томми раз в несколько недель. Он жаловался ему на то, как трудно завести друзей в незнакомом городе и как безжалостно его припирают к стенке надвигающиеся рабочие дедлайны. Айзек старался не вываливать свои проблемы на Мэри и в результате все больше от нее закрывался. Он ощетинивался, отвергал ее заботу. Ее это, конечно же, задевало. Губы Айзека начинают дрожать. Теперь он жалеет, что не отнесся к проблеме более серьезно – что не отнесся более серьезно к ней. Теперь он сокрушается о каждом упущенном мгновении.

– Иногда бывает полезно пересилить себя и открыться, – замечает доктор Аббасс. – По-настоящему открыться.

– Открыться? В каком смысле?

– Для начала неплохо было бы попытаться восстановить утерянные воспоминания.

Айзека пробивает дрожь, волосы на затылке встают дыбом.

– Я не хочу, – инстинктивно отнекивается он. Тихо, по-детски.

Доктор Аббасс откидывается на спинку стула и снова сцепляет руки в замок.

– И что же именно вы не хотите вспоминать?

Айзек судорожно сглатывает. Сердце трепыхается, как птица, каким-то образом оказавшаяся запертой в его груди, – обезумевшая, задыхающаяся, старающаяся из последних сил проклевать себе путь наружу. Заключенная в гипс ладонь сжимается в кулак. На глаза наворачиваются слезы – вовсе не от резко вспыхнувшей в руке мучительной боли.

– Я ничего не хочу вспоминать. – Его голос срывается. – Я не хочу помнить, почему чувствую то, что чувствую.

Айзек все-таки заплакал, пока отвечал ей. Слезы бурным потоком скатываются по щекам, собственный голос звучит жалко и непривычно гнусаво. Он слышит себя как будто издалека. Айзек морщится, сжимает кулаки и трясет головой, словно пытается отогнать от себя навязчивую действительность. Из носа тоже начинает течь. Он понимает, что не способен продолжать разговор – и позволяет себе разразиться рвущимися наружу рыданиями. Доктор Аббасс молча наблюдает – дает ему выплакаться. Айзек содрогается от всхлипываний, немного смущаясь своих беспрерывных хнык-хнык-хныков. Он начинает молотить ногами по полу. Он плачет и плачет – до тех пор, пока у него не иссякает запас слез. Тогда он опускает голову, закрывает глаза, обхватывает колени руками – одна из которых по-прежнему упакована в гипс – и замирает. Доктор Аббасс его не торопит.

– Тогда давайте вспоминать что-нибудь другое, – наконец предлагает она. – Что-нибудь приятное.

Айзек поднимает голову и встречается с ней взглядом. В своей руке он с удивлением обнаруживает бумажный платок – наверное, терапевт вложила его в ладонь Айзека, пока он плакал. Послушно сморкаясь, он чувствует, как опухли его щеки, как покраснели раздраженные глаза. Боковым зрением, все еще затуманенным после слез, он улавливает движение: кажется, яйцо лезет обратно в рюкзак.

– Приятное? – переспрашивает он.

– Именно, – с ободряющей улыбкой кивает доктор Аббасс. – Может быть, расскажете мне о вашей с Мэри первой встрече?

Пока его жизнь не полетела с обрыва, как небезызвестный мультяшный койот[38], Айзек был иллюстратором. Нарисованные им роботы и инопланетяне пользовались большой популярностью среди детей младше двенадцати лет, он же, в свою очередь, снискал славу среди тех, кто готов был за эти картинки платить. Так в его жизни и появились гиббоны. Мэри часто говорила, что именно гиббоны свели их вместе.

– Главное, чтобы они нас в итоге не рассорили, – неизменно добавлял Айзек. Эту шутку он планировал повторять до гробовой доски, ведь, услышав ее в первый раз, Мэри аж прыснула со смеху.

Встречу с начинающей шотландской писательницей Айзеку назначил его агент – она как раз искала иллюстратора к будущей книге про каких-то там обезьян.

– Я не умею рисовать обезьян, – протестовал он, но агент все равно затолкал его в переговорную – и Айзек увидел ее. Мэри Морэй.

Каким был Айзек до встречи с Мэри? Он зарабатывал на жизнь иллюстрацией, старался всем и во всем угождать, вечно переживал, что пропустит что-нибудь грандиозное, не явившись будним вечером в паб, – и в результате вечно пропускал утренние встречи. Успехами на художественном поприще Айзек был обязан своему несгибаемому упорству – он просто не мог позволить себе ударить в грязь лицом. Особенно после разговора, который состоялся у него с родителями, когда он объявил о своих планах на жизнь.

– Я буду заниматься иллюстрацией.

– А деньги ты откуда планируешь брать?

– Ну, буду заниматься иллюстрацией.

– Слышал? Иллюстрацией он будет заниматься.

– Да, буду заниматься иллюстрацией.

– А откуда он деньги планирует брать?

По мнению его матери, на «что, если?» полагаются только дураки, а «что, если Айзек добьется чего-то, став иллюстратором?» было одним из самых смелых «что, если?» на ее веку. Тем не менее, получив диплом по изобразительному искусству, вдоволь наночевавшись у друзей и наконец подписав контракт с разглядевшим его потенциал издательством, Айзек кое-чего добился. К тому времени родители уже перестали третировать его по поводу выбранной профессии – Джой пошла в юриспруденцию, и они обрели в ней юриста, о котором всегда мечтали. Но Айзек не сдавал позиции. Он старался оправдать ожидания – большие и не очень. Старался обеспечить себя, занимаясь не самым прибыльным делом. Старался успевать выполнять работу в срок – и исправно усложнял эту задачу: в будние вечера он безостановочно бегал по свиданиям, а по пятницам и субботам заваливался в какой-нибудь пекхэмский[39] паб.

На первой встрече с Мэри Айзек держался так же, как и всегда в подобных ситуациях: компенсировал неуверенность в себе показной самоуверенностью. Позже Мэри заявила, что сразу разглядела его под маской неугомонного всезнайки. Айзек до сих пор помнит, как она украдкой посматривала на него, как громко – слишком громко для простой вежливости – смеялась над его шутками. Несмотря на то что читатели Мэри были на порядок юнее целевой аудитории Айзека, не прошло и пяти минут, как он согласился стать ее иллюстратором. Книга Мэри называлась «Это не собака» и повествовала о приключениях незадачливого отца, который все время притаскивал мечтающему о щенке сыну кого угодно – только не щенков. «Но это же не собака!» – заливался ребенок, в очередной раз получая квокку, ехидну или голого землекопа. Мэри хотела, чтобы, читая ее книгу, дети познакомились с доселе не известными им животными.

Гиббоны – аутсайдеры мира приматов, не думал об этом?

Какой была Мэри до встречи с Айзеком? Асоциальная, влюбленная в книги, она только начинала свой творческий путь. В город она перебралась совсем недавно. Смотрела по сторонам с широко раскрытыми глазами и яростно старалась преуспеть в глазах не одобряющих ее выбор родителей-фермеров. Мэри всегда знала, что хочет писать книги – детские книги. Все надутое, чопорное и серьезное ее не вдохновляло. «Высокий штиль» был для нее синонимом «отсутствия воображения». Ее детство прошло среди холмов, достаточно причудливых, чтобы послужить декорациями к чьей-нибудь сказке, но она понимала, что воплощать собственные идеи нужно в других местах.

– Я переезжаю в Лондон.

– И что же такого есть в Лондоне, чего нет у нас?

– Возможности. В Лондоне кипит жизнь.

– Слышал? Она переезжает в Лондон.

– Да, переезжаю в Лондон.

– Но что же такого есть в Лондоне, чего нет у нас?

Конечно, Мэри была их старшей дочерью, но все же ее родители не могли отрицать, что Деннис и Дункан, с этими их бычьими шеями и мощными, как стволы немолодых деревьев, руками, куда лучше подходили на роль будущих фермеров.

– Опять со своими феями, – ворчал отец Мэри всякий раз, когда заставал ее сидящей на мостке в дальнем конце фермы, где она любила строчить рассказы для своих пока не существующих читателей.

Перебравшись в Лондон, она устроилась журналистом, потом переквалифицировалась во фрилансера, готового быть и швецом, и жнецом, и на дуде игрецом, и успела за это время обрести настоящих читателей. Временами городская жизнь казалась ей давящей, но Мэри полюбила эту суету, это ощущение стаи людей, плывущей к общей цели. Да и поймать кого-нибудь на крючок в Лондоне проще, хотя Мэри предпочитала отношения, а не интрижки на одну ночь. Не так давно она рассталась с выпускником Голдсмитса с золотым кольцом в левом ухе и лощеным папашей-банкиром, который, читая «Скотный двор»[40], болел за свиней.

Когда Айзек впервые услышал смех Мэри, у него буквально земля ушла из-под ног. Естественно, всю встречу он как мог старался произвести на нее впечатление – в том числе быстрыми набросками квокк, ехидн и голых землекопов. Мэри подготовилась по всем фронтам: последние два года она подрабатывала – на добровольных началах – на городской ферме в Воксхолле[41]. Она знакомила детей с животными и радовалась возможности окунуться в свое сельское прошлое. А еще она приставала к работникам Лондонского зоопарка, засыпая их бесконечными вопросами. Правда, что утконосы потеют молоком? (А то.) А скунсы действительно атакуют противника вонючими зелеными облачками? (Конечно же нет.) Читатели Мэри не обратили бы на подобные допущения никакого внимания, но ей даже в голову не приходило, что можно схалтурить. До Айзека довольно быстро дошло, почему дети любили ее – она общалась с ними на равных. Воспринимала всерьез. Возможно, благодаря этой своей способности она и разглядела Айзека.