Блейк Крауч – Темная материя (страница 32)

– Точно. Пойми меня правильно, я не жалуюсь. Вовсе нет. Это так восхитительно! Наверное, проблема в том, что я не понимаю, откуда это все идет. Ты в порядке? Не случилось ли чего, о чем ты мне не говоришь?

– У меня все хорошо.

– Значит, причина в том, что тебя на днях едва не сбило такси?

– Не знаю, промелькнула ли у меня тогда вся жизнь перед глазами, но, когда я пришел домой, все вдруг предстало в ином свете. Более реальном. В особенности ты. Даже сейчас я как будто вижу тебя впервые, и у меня живот сводит от волнения. Думаю о тебе каждую секунду. Думаю обо всех тех решениях, которые и создали этот момент. Благодаря которым мы сидим сейчас здесь, вдвоем, за этим прекрасным столиком. Думаю о тех событиях, которые могли бы помешать этому случиться, и о том, как все… не знаю…

– Что?

– Как все хрупко. – Джейсон ненадолго замолкает. Лицо у него задумчивое. А потом он снова начинает говорить: – Даже страшно становится, когда понимаешь, что каждая наша мысль, каждое решение, каждый выбор создает ответвление, новый мир. Вот сегодня, после бейсбола, мы пошли сначала на Военно-морской пирс, а потом отправились сюда, на обед – так? Но это только одна версия случившегося. В другой реальности вместо пирса мы могли пойти на симфонический концерт. Или остались бы дома. Или попали бы в автоаварию на Лейкшор-драйв и вообще никуда не доехали бы.

– Но ведь никаких других реальностей не существует.

– Вообще-то они столь же реальны, как и та, в которой в данный момент существуем мы.

– Разве такое возможно?

– Это загадка. Но ключи есть. Большинство астрофизиков считают, что источником силы, удерживающей вместе звезды и галактики – того, благодаря чему работает вся вселенная, – является некая теоретически существующая субстанция, ни измерить, ни наблюдать которую непосредственно мы не можем. Нечто, называемое темной материей. И именно из темной материи состоит большая часть известной вселенной.

– И все-таки что она собой представляет?

– Никто толком не знает. Физики продолжают выстраивать новые теории, стараясь объяснить ее происхождение и суть. Мы знаем, что она обладает гравитацией, как обычная материя, но при этом состоит, должно быть, из чего-то совершенно нового.

– Новая форма материи.

– Совершенно верно. Некоторые сторонники теории струн полагают, что она может быть ключом к существованию мультивселенной.

Дэниела на секунду задумывается, а потом спрашивает:

– Все эти реальности, где они?

– Представь, что ты – рыба, плавающая в пруду. Ты можешь двигаться вперед и назад, из стороны в сторону, но никак не вверх, из воды. Если за тобой наблюдает кто-то, стоящий у пруда, ты даже не догадываешься о его существовании. Для тебя вся вселенная – твой маленький пруд. А теперь представь, что кто-то наклоняется и вынимает тебя из воды. Ты видишь, что весь твой мир – лужица. Ты видишь другие пруды. Деревья. Небо. Ты понимаешь, что являешься всего лишь частичкой огромной, намного более загадочной реальности, чем та, которую представляла себе.

Дэниела откидывается на спинку стула. Отпивает вина.

– Значит, все эти тысячи других прудов здесь, вокруг нас, прямо сейчас, но нам они не видны?

– Совершенно верно.

В таком духе Джейсон говорил и раньше. Не давал ей уснуть допоздна, излагая самые необычайные теории, иногда проверял на ней какие-то мысли, по большей части пытаясь просто произвести впечатление.

Тогда это срабатывало.

Срабатывает и теперь.

Женщина ненадолго отворачивается и глядит в окно возле их столика. Мимо неспешно бежит вода, и свет от окружающих зданий сливается в бесконечное мерцание, скользящее по похожей на выдувное стекло поверхности реки.

Потом она снова смотрит на Джейсона поверх ободка бокала. Их глаза встречаются, и огонек стоящей на столе свечи дрожит между ними.

– И ты думаешь, что где-то там, в одном из тех прудов, есть другой ты, обрекший себя на это исследование? Тот, кто осуществил все те планы, которые когда-то, пока жизнь не встала на пути, строил ты?

Мужчина улыбается:

– Такая мысль приходила мне в голову.

– И есть другая я, ставшая знаменитой художницей? Обменявшая вот это все на то?

Джейсон подается вперед, отодвигает в сторону тарелки и берет обе руки Дэниелы в свои.

– Если там и есть миллион прудов, в которых живут миллионы тебя и меня – живут по-разному, иначе и похоже, – лучше этого, лучше того, что происходит здесь и сейчас, нет и быть не может. И в этом я уверен тверже, чем в чем-либо другом.

Глава 7

Голая лампочка под потолком бросает резкий, моргающий свет на крохотную, тесную камеру. Я лежу на железной кровати. Лодыжки и запястья скованы зажимами и соединены цепями посредством замковых карабинов с рым-болтами в стене.

Дверь закрыта на три запора, но меня так напичкали седативами, что я и пальцем шевельнуть не могу.

Она открывается.

На Лейтоне смокинг.

Очки в проволочной оправе.

Он подходит ближе, и его дыхание приносит запах – сначала одеколона, а потом алкоголя. Шампанское? Откуда его вытащили? С какой-нибудь вечеринки? Бенефиса? К атласному лацкану его смокинга все еще приколота розовая ленточка.

Он опускается на край тонкого, как лист бумаги, матраса.

Лицо у него серьезное.

И на удивление печальное.

– Знаю, Джейсон, ты хочешь сказать мне кое-что. Надеюсь все же, что сначала позволишь сделать это мне. Основную вину за случившееся я принимаю на себя. Ты вернулся, и мы оказались не готовы принять тебя таким, какой ты есть… не совсем здоровым. Мы подвели тебя, и мне очень жаль. Что еще сказать, не знаю. Скажу так. Мне не нравится то, что случилось. Твое возвращение должно было стать праздником.

Даже в этом состоянии, под седативами, меня трясет от горя.

И гнева.

– Человек, который пришел в квартиру Дэниелы, – это ты послал его за мной? – спрашиваю я.

– Ты не оставил мне выбора. Даже малейшая вероятность того, что ты рассказал ей об этой лаборатории…

– Ты приказал ему убить ее?

– Джейсон…

– Ты?

Вэнс не отвечает, но мне достаточно и этого.

Смотрю ему в глаза и думаю только о том, с каким удовольствием разодрал бы в клочья эту физиономию.

– Ты – гребаный…

Я срываюсь. Всхлипываю.

Не могу выбросить из головы жуткий образ: струйка крови, стекающая по голой ноге Дэниелы.

– Мне так жаль, брат. – Лейтон наклоняется, кладет руку мне на локоть, и я чуть не выворачиваю плечо, пытаясь отстраниться.

– Не трогай меня!

– Ты провел в этой палате почти двадцать четыре часа. Мне вовсе не доставляет удовольствия держать тебя прикованным к стене и пичкать успокоительными, но в этом отношении ничего не изменится, пока ты будешь представлять опасность для себя и других. Тебе надо поесть и попить. Готов?

Я смотрю на трещину на стене и представляю, как бью Вэнса головой о стену, пока та не треснет. Как вколачиваю ее в бетон, пока от нее не останется ничего, кроме кровавой каши.

– Джейсон, либо ты позволишь им покормить тебя, либо я сам вставлю тебе в желудок гастрономическую трубку.

Я хочу сказать, что убью его. Убью его и всех, кто есть в этой лаборатории. Я уже готов это сказать, но в последний момент благоразумие берет верх – как-никак я в полной его власти, и он может делать со мной что хочет.

– Знаю, получилось нехорошо, – продолжает он. – Сцена в квартире вышла ужасная, и мне очень жаль. Я бы предпочел обойтись без всего этого, но бывает так, что ситуация заходит слишком далеко. Ты только знай – мне очень, очень жаль, что тебе пришлось это увидеть.

Лейтон поднимается, идет к двери, открывает ее и, остановившись на пороге, оборачивается и смотрит на меня. На одну половину его лица падает свет, другая остается в тени.

– Может быть, тебе тяжело слышать это сейчас, но без тебя никакой лаборатории не было бы. Если б не ты, не твоя работа, не твой гений, здесь не было бы никого из нас. И забыть это я не позволю никому. И прежде всего – тебе самому.

Я спокоен.

Делаю вид, что спокоен.