Блейк Крауч – Темная материя (страница 28)

– Можешь поклясться, что не помнишь его? Что это не какая-то игра? Если ты скажешь сейчас, я не…

– Джейсон, мы расстались пятнадцать лет назад. Если уж совсем точно, ты бросил меня.

– Такого не может быть.

– Накануне я сказала тебе, что беременна. Ты взял время подумать. Потом пришел ко мне и сказал, что принял самое трудное в своей жизни решение. Что ты занят исследованием. Что это исследование в результате принесет тебе большую награду. Ты сказал, что весь следующий год проведешь в «чистой комнате» и что я заслуживаю лучшего. Что наш ребенок заслуживает лучшего.

– Все было не так, – говорю я. – Я сказал, что нам будет нелегко, но мы справимся. Мы с тобой поженились. У нас родился Чарли. Меня лишили финансирования. Ты забросила живопись. Я пошел преподавать в колледж. Ты стала домохозяйкой.

– И тем не менее мы сегодня здесь. Мы не женаты. У нас нет детей. Ты только что пришел с открытия инсталляции, которая должна принести мне славу. Ты сам отмечен какой-то наградой. Я не знаю, что творится у тебя в голове. Может быть, у тебя конкурирующие воспоминания, но я знаю, что реально, а что нет.

Над чашкой поднимается дымок.

– Думаешь, я сумасшедший?

– Понятия не имею, но ты определенно нездоров.

Дэниела смотрит на меня со свойственным ей состраданием.

Словно талисман, я трогаю ниточку на безымянном пальце.

– Послушай, может быть, ты веришь тому, что я говорю, может быть, не веришь, но ты должна знать, что я в это верю. Я бы никогда не стал тебе лгать.

Этот момент – самый сюрреалистический с тех пор, как я пришел в себя в лаборатории. Я сижу в гостевой комнате в квартире женщины, которая является моей женой, но не признает этого; мы говорим о сыне, которого у нас, похоже, нет, и о жизни, которая не наша.

Я просыпаюсь посреди ночи. Сердце колотится, как сумасшедшее, тьма кружится, и во рту пересохло до тошноты.

Целую жуткую, пугающую минуту я не могу сообразить, где нахожусь.

Дело не в выпивке и не в «травке».

Дело в каком-то более глубоком уровне дезориентации.

Заворачиваюсь в одеяло, но меня все равно трясет. Боль распространяется по всему телу и нарастает с каждой секундой. Дрожат ноги, раскалывается голова.

Когда я открываю глаза в следующий раз, комнату уже заливает солнечный свет. Дэниела стоит у кровати и смотрит на меня с нескрываемым беспокойством.

– Ты горишь, Джейсон. Я отвезу тебя в больницу.

– Все хорошо.

– По тебе не скажешь. – Любимая кладет мне на лоб холодное полотенце. – Ну как, лучше?

– Лучше, но, пожалуйста, не беспокойся. Я возьму такси и вернусь в отель.

– Только попробуй!

После полудня лихорадка спадает.

Дэниела готовит простенький куриный супчик с лапшой, и я съедаю его в постели. Она сидит в кресле в уголке, и в ее глазах та самая, хорошо знакомая мне отстраненность.

Она что-то обдумывает и даже не замечает, что я смотрю на нее. Я бы и не смотрел, но не могу оторваться. Да, это моя Дэниела, но…

Волосы у нее короче.

Она в лучшей форме.

Пользуется косметикой.

В этой одежде – джинсах и облегающей футболке – тридцать девять ей никак не дашь.

– Я счастлива? – спрашивает она.

– В каком смысле?

– В той нашей жизни, о которой ты говоришь… я счастлива?

– Ты же вроде бы не хотела об этом говорить.

– Всю ночь не спала. Только об этом и думала.

– По-моему, ты счастлива.

– Хотя и не занимаюсь искусством?

– Вот этого тебе определенно не хватает. Ты встречаешься с друзьями, с теми, кто добился успеха, и я знаю, что ты радуешься за них, но вижу, что тебя это задевает. Как задевает и меня. У нас с тобой это что-то вроде связующего агента.

– Хочешь сказать, мы оба – лузеры?

– Мы не лузеры.

– А мы счастливы? Я имею в виду, вместе.

Я отставляю в сторону чашку с супом.

– Да. Как и в каждом браке, бывают трудные моменты, но у нас есть сын и дом. Мы – семья. И ты – мой лучший друг.

Дэниела смотрит мне в глаза и хитровато улыбается.

– Как у нас по части секса?

Я только смеюсь.

– О, господи, я, что, и вправду вогнала тебя в краску?

– Да уж.

– Но на мой вопрос ты так и не ответил.

– Не ответил.

– Что так? Есть проблемы?

Она со мной флиртует!

– Нет, все прекрасно. Ты просто меня смущаешь.

Дэниела поднимается и идет к кровати. Садится на краешек матраса и смотрит на меня своими большими, глубокими глазами.

– О чем думаешь? – спрашиваю я.

Она качает головой:

– Если ты не спятил и не несешь чушь, то наш разговор – самое странное событие в человеческой истории.

Я сижу в постели. За окном, над Чикаго, тает день.

Буря, принесшая прошлым вечером дождь, умчалась, и небо чистое и ясное. Деревья покраснели и пожелтели, и воздух, по мере того как день близится к вечеру, заряжается особенной энергией и светится золотом, что вызывает у меня ощущение утраты.

Как у Роберта Фроста – «золото, что сохранить нельзя».

В кухне звякают кастрюли и сковородки, открываются и закрываются шкафчики, и запах жарящегося мяса, проплыв по коридору, проникает в гостевую комнату. Я принюхиваюсь – что-то подозрительно знакомое.

Вылезаю из постели – впервые за весь день на ногах держусь вполне уверенно – и направляюсь в кухню.

Играет Бах. На столе – открытая бутылка красного вина. Дэниела режет лук на столешнице. На ней фартук и очки для плавания.

– Пахнет восхитительно, – говорю я.