Блейк Крауч – Пустошь. Дом страха (страница 34)

Брат закрыл глаза.

– Орсон? – Я видел красную точку на руке в том месте, где игла проткнула кожу. – Орсон!

Он не шелохнулся, и я, протянув руку, отвесил ему пощечину. Орсон застонал, но это был бессознательный отклик, убедивший меня в том, что наркотик полностью подчинил его.

Вернувшись в шкаф, я достал из поясной сумки рацию.

– Уолтер! – задыхаясь, выпалил я. – Уолт… Фред!

– Прием.

– Ты близко?

– В сотне ярдов.

– Подъезжай сюда и заходи в дом!

Прислонившись к стене, я отер пот с век.

Спрыгнув с кровати, Орсон вонзил свою голову мне в живот до того, как я вспомнил о пистолете. У меня перехватило дыхание, а брат ударил меня коленом промеж ног и обеими руками схватил за затылок. Затем обрушил свой лоб мне на нос, я ощутил хруст хрящей, и сразу же за этим обжигающую боль. Холодная кровь хлынула мне на губы.

– О чем ты думаешь, Энди? Ты способен поступить со мной вот так?

Мне кое-как удалось наполнить легкие воздухом, но Орсон ткнул меня кулаком в живот, чуть выше пупка. Я согнулся пополам, он ударил коленом мне в лицо, и я повалился на пол.

Орсон тотчас же уселся на меня верхом, пытаясь просунуть руку мне под живот, где мои пальцы по-прежнему железной хваткой сжимали «Глок». Пронзительная острая боль пронзила мне спину, и я застонал.

– Ага, тебе это нравится, да? Я буду делать так снова и снова!

Он воткнул в меня иглу. Я почувствовал, как шприц раскачивается в ране.

– Долго ты не продержишься, – продолжал Орсон. – И я проведу эти выходные, убивая тебя. О чем ты думал, Энди? О чем?

Я думал о том, что мне нужно по крайней мере оказать сопротивление, однако я боялся, что, если пошевелюсь, он вырвет пистолет у меня из рук.

Твердая кость ударила меня по затылку, и боль получилась адская. Я чувствовал, как игла снова и снова вонзается мне в спину.

– Твою мать… – вдруг пробормотал Орсон.

Он снова ударил меня по затылку, но на этот раз удар получился совсем несильным.

– Будь ты проклят, Энди… – Повалившись на пол, Орсон поднялся на четвереньки, стараясь оставаться в сознании. – Держись… Нет, нет!..

Выдернув иглу из спины, я встал и подошел к открытой двери спальни. Лицо мое распухло, левый глаз почти ничего не видел. Однако адреналин притупил боль даже от глубоких микроскопических отверстий в спине. Под штанинами комбинезона по моим ногам струилась кровь. Орсон упал на бок.

– Нет! – Он сонно вздохнул, его речь уже заплеталась. – Энди, не надо…

Закрыв глаза, он затих.

Послышался стук во входную дверь. Схватив пистолет за ствол, я принялся колотить Орсона по лбу до тех пор, пока не появилась кровь. После чего я выскочил в коридор и сбежал вниз по лестнице.

– Уолтер, это ты? – крикнул я сквозь дверь.

– Это я, – ответил он, и я впустил его внутрь.

От его одежды исходила ночная прохлада.

– Где твой брат… о господи, что у тебя с лицом?

– Всё в порядке. Пошли, – сказал я, направляясь к лестнице. – Надевай латексные перчатки. Орсон наверху.

Глава 26

Пока Уолтер стаскивал бесчувственного Орсона, в одних трусах, вниз по лестнице и закатывал его в пестрый персидский ковер, я снова обыскал все закутки в спальне своего брата. Заглянув под кровать, обнаружил коробку из-под обуви с микрокассетами для диктофона и двумя видеокассетами, однако этим мои находки ограничились. Повторный тщательный осмотр шкафа не показал ничего необычного. В гостевой спальне я не нашел ничего, а когда я приступил к новому обыску кабинета, меня уже переполняла ярость.

– Видишь вот это? – спросил я, выходя в коридор первого этажа и поднимая над головой коробку из-под обуви. – Во всем доме только это и может дать хоть какое-то представление о том, кто такой Орсон на самом деле.

Облаченный в такой же комбинезон, как и я, Уолтер сидел верхом на моем брате, закатанном в ковер.

– Но есть и другие фотографии, – продолжал я. – Снимки того, как я творю жуткие дела. Они спрятаны где-нибудь в камере хранения или в сейфе. И знаешь, что произойдет, когда этот сукин сын уже не сможет платить по счету, поскольку будет мертв? Его вещи извлекут, и тогда найдут фотографии, как я вырезаю сердце из груди женщины.

Ну вот, теперь ты знаешь.

Уолтер пристально посмотрел на меня, но не стал просить разъяснений. Встав, он прошел в кабинет Орсона и, взяв графин, налил себе в стакан изрядную долю коньяка.

– Хочешь выпить? – спросил Уолтер, согревая напиток нежными вращательными движениями стакана.

– Будь добр.

Уолтер налил и мне и принес стакан в гостиную. Мы уселись на матрас перед камином, молча потягивая коньяк в ожидании безмятежной эйфории, которая так и не приходила.

– Он нам расскажет? – наконец спросил Уолтер.

– О чем?

– О твоих фотографиях и о том человеке, который написал у Дженны на руке.

Повернув голову, я посмотрел Уолтеру в глаза, чувствуя, как мои щеки горят от спиртного.

– А то как же, твою мать!

Мы вынесли Орсона на крыльцо и спустили по ступеням. Проникающий сквозь голые, каллиграфические деревья лунный свет был белым, словно кость. Коньяк притупил чувствительность, ослабив жалящее воздействие холода на лицо.

Ковер не поместился в багажнике, поэтому мы раскатали его и сбросили Орсона в черный пустой отсек. Я проверил его дыхание, и хотя оно было ровным, вдохи получались неглубокими. В доме напротив зажегся свет. В окне появился силуэт.

– Уолтер, поторопись! – сказал я. – Это худшее место, где мы сейчас можем находиться.

Спустившись вниз тем же путем, каким мы поднимались, мы повернули направо на Главную улицу. Я смотрел в окно на промелькнувший мимо университетский городок: вымощенные кирпичом дорожки были освещены, но оставались пустынными. Вдалеке я мельком увидел белый бельведер, где не далее как вчера стоял в снегопад, ища человека, который сейчас лежал без сознания в багажнике.

– Мы его взяли, правда? – спросил я, и коньяк вызвал торжествующую усмешку у меня на лице.

– Праздновать будем тогда, когда у твоего брата на груди будет сто фунтов сырой земли, а мы узнаем, кто угрожал моей дочери.

В половине одиннадцатого вечера центр Вудсайда бурлил жизнью. Несмотря на холод, тротуары были запружены студентами. Над толпой поднимались сотни крошечных облачков пара, и даже сквозь стекло я слышал громкие голоса. У дверей двух конкурирующих баров, расположенных друг напротив друга, выстроились длинные очереди тех, кто стремился попасть в полное веселья тепло внутри. Мне это было прекрасно понятно. На улице было слишком холодно, и оставалось только коротать время за выпивкой.

В семи целых восьми десятых мили от «Зерен и бубликов» Уолтер свернул с асфальта на широкую, мягкую обочину шоссе номер 116. Прокатившись ярдов сто по сырой траве, машина остановилась в тени двух дубов.

– Твоя лопата вон там, – сказал Уолтер. – Она стоит у дерева.

Откинувшись на спинку, он заглушил двигатель. Обернувшись, я посмотрел в заднее окно. На шоссе, залитом холодным голубым светом луны, не было никакого движения.

– Как твое лицо? – спросил Уолтер.

– Такое ощущение, будто нос сломан.

Нос горел, кожа на распухшей переносице натянулась. Левый глаз практически полностью заплыл, но, как это ни удивительно, боли не было.

– Не хочешь помочь мне вытащить Орсона? – спросил я.

Отголоски звука двух захлопнувшихся дверей разнеслись по сосновому лесу и поднялись вверх по склону. Где-то над нами крикнула сова, и я мысленно представил себе ее сидящую на ветке раскидистой сосны, лупоглазую, прислушивающуюся. Коньяк давал о себе знать, и я, обходя вокруг «Кадиллака», пару раз споткнулся.

Повернув ключ, Уолтер открыл багажник. Орсон лежал на животе, откинув руку над головой. Не раздумывая, я наклонился, схватил его под мышки, вытащил из багажника и уронил на траву. Хотя он был в одних трусах, холод не привел его в чувство. Открыв заднюю дверь, Уолтер поднял Орсона за ноги. Мы запихнули его на заднее сиденье, после чего Уолтер, забравшись на него, сковал наручниками ему руки за спиной. Перевернув Орсона, он несколько раз с силой отвесил ему затрещину. Я ничего не сказал.

Обежав вокруг машины, я поспешно забрался внутрь.

– Включи отопитель! – попросил я. – Здесь холодно, как в заднице!

Уолтер завел двигатель, оставив его бесшумно работать на холостых оборотах. Нагнувшись, я прижал лицо к решетке, чтобы горячий воздух отогрел мои щеки.