Блейк Крауч – Абандон. Брошенный город (страница 37)
В камине ревел огонь. Лицо Эбигейл отогрелось, и левая щека зачесалась.
– Да, – сказала она, – печальная история. Но кое-что ты упускаешь, и, может быть, если поймешь это, то сумеешь и изменить кое-что.
– Что же я упускаю?
Девушка посмотрела на подбитый глаз отца с фиолетовым синяком и на полоску засохшей крови, похожей на старый пластырь на щеке.
– Твоя история – о тебе, – сказала она. – О том, что
– Эбби, ты должна знать…
– Знаешь ли ты, что какая-то испорченная, изломанная часть меня до сих пор верит в это? Ты бросил нас. Мама больше не вышла замуж. Так и не вылезла из дома – все ждала, надеялась, что ты вернешься. Наверное, будь у меня сестра или брат, я бы не чувствовала себя такой безнадежно одинокой. Когда я поступила в Колумбийский, маме пришлось поехать со мной в Нью-Йорк. А знаешь почему? Потому что я не могла оставить ее в Балтиморе. Потому что у нее ничего там не было. Никого не было. Я не жила в общежитии. Я жила с матерью в крохотной бруклинской квартирке и пережила две ее попытки самоубийства и три ареста. Все мое время уходило на учебу и работу, потому что надо было что-то есть и платить за отопление зимой. Иногда я просыпалась среди ночи, услышав, как она разговаривает, а потом, подойдя к двери, понимала, что разговаривает она с тобой, как будто ты лежишь с ней в постели. Как будто ты любишь ее. Она даже говорила за тебя. Знаешь, каково это, слышать, как твоя мать разыгрывает вашу первую встречу? Как мечтает о мужчине, который бросил ее двадцать лет назад? Сейчас ей уже лучше, а я большая девочка и живу своей жизнью. Я уже не плачу по папочке, которого у меня никогда не было. Но я бы хотела, чтобы ты был со мной в одну из тех ночей и посмотрел, во что ты превратил мою мать.
Лоренс отстранился, а потом встал и отошел к пустому, без стекла, окну. На заднем крыльце поскрипывали, раскачиваясь под ветром, кресла-качалки. Профессор оглянулся и посмотрел на дочь. Эбигейл тоже посмотрела на него. Ей хотелось бы увидеть слезы на его лице, уловить раскаяние в его глазах. Пусть даже это и ничего бы не изменило. Но для начала…
Взгляд Кендала посуровел. Он нахмурился, будто обиженный, и в свете пламени лицо его сделалось немного гротескным и сильно постаревшим.
1893
Глава 42
В салун Ооту Уоллас вошел, не потрудившись ни отряхнуть дождевик, ни смахнуть снег с сапог-дымоходов, и зал пересек, роняя куски льда и снежную пыль. У окна Лана Хартман играла первую часть «Лунной сонаты» Бетховена.
Юный помощник шерифа, завернувшись в медвежью шкуру, привычно похрапывал в пьяном блаженстве у плиты с плевательницей между ног.
– Для начала давай-ка промочим горло, – сказал Ооту, подходя к бару.
Джосс поставила на стойку стакан и пиво.
– Что ты здесь делаешь? – шепнула она. – Ты же не должен был приходить до завтра!
– Палка, мать ее, в колесе.
– Что?
– На Пиле нежданные гости объявились. Иезекиль Кёртис с тем доктором за нами увязались.
– С тем доктором? Рассом Илгом?
– Как звать, не разобрал, но мы едва от них избавились. Билли завалил обоих, так что получается семь трупов меньше чем за день. Надо уходить, пока ворота открыты.
Джослин достала табак и бумагу, скатала сигаретку, взяла спичку из молитвенника – щепку с головкой из серы, – подняла рубашку, чиркнула спичкой о пуговицу своих брезентовых штанов и прикурила самокрутку. Дым медленно поплыл в блеклом свете керосиновой лампы над баром.
Ооту взял стакан. Выпил.
– Он почти трезвый, – прошептала Мэддокс, указывая взглядом на своего сторожа. – До утра, как мы обсуждали, точно не проспит.
– Тот большой ножичек еще здесь, под баром? Ну тот, который ты утром едва в ухо мне не воткнула…
Барменша ухмыльнулась и выдохнула струю дыма в лицо Уолласу.
– Он свое дело сделает, – заверил он ее.
– А как насчет… – Джосс бросила взгляд в сторону Ланы.
– Ну, у вас же с ней ничего такого… сама знаешь?
– Лану ты не тронешь. Дай мне отправить ее домой.
– Отлично.
– Что с Билли?
– А что с ним?
– Он пойдет с нами?
– Конечно, пойдет. Только сначала надо попробовать вправить мозги этой его норовистой девке.
– А если не получится?
– Они оба знают, что по-другому не будет.
– Думаешь, этот хмырь убьет свою жену? Так вот запросто?
– Думаю, тебя ждет сюрприз.
– Я все равно намерена посчитаться с ним за Барта. Ты же об этом не забыл?
– Господи, да пусть мальчонка…
– Эй, уж не привязался ли ты к своему дружку?
– Нет, но Билли сегодня все правильно сделал. Проявил творческий подход. Яйца у парня есть. Убил двоих, будто мух прихлопнул. Будто это плевое дело. А сейчас, пока мы с тобой тут разговариваем, отправился навестить их женушек.
– А мне какое дело? – фыркнула Мэддокс.
– Послушай, он нам еще пригодится. Надо выбраться из города, поднять все на перевал, а потом провести мулов вниз с другой стороны. Ты еще сможешь прирезать его в какой-нибудь глуши, прежде чем мы доберемся до Силвертона. И не забивай свою милую головку лишними мыслями.
– Продолжишь в том же духе – и…
– А ты сегодня в паршивом настроении.
– Что, если жена с дочкой с ним потянутся?
– Думаю, Силвертон они в любом случае не увидят.
– К убийству девочки я причастной быть не желаю.
– Тебе и не придется. Плесни-ка еще чуток… А, чего уж, дай мне бутылку!
Джосс пододвинула бутылку, и Ооту, отвернув пробку, сделал два хороших глотка.
– Должен сказать, – добавил он, – что меня сильно беспокоит будущее нашего союза.
– Это почему ж? – Барменша забрала у него бутылку и приложилась сама.
– Ты знаешь, я тебя люблю, так что не кочевряжься, когда я это говорю.
– Так в чем дело?
– Ты немного норовистая. Мужчины рядом с тобой шалеют.
Джослин улыбнулась, и виски потекло у нее по подбородку.
– Боишься в штаны спустить? – хмыкнула она.
– Учитывая обстоятельства, озабоченность вполне оправданная.
– Ты рукам воли не давай, не лезь, куда не просят, вот живым и останешься. Я же вижу, как ты иногда на меня поглядываешь.
– Думаешь, меня так уж прельщает какая-то метиска?[15]
– Точно. На перевал тяжело поднимались?
– Да уж, прогулкой это не назовешь.
– Так почему бы не провернуть это все летом?