Блэки Хол – Sindroma unicuma. Finalizi (СИ) (страница 117)

Черт возьми, наверное, Мэл пребывал в каком-то летаргическом сне, додумавшись до того, чтобы своими руками изнахратить всё, чего добивался правдами и неправдами. Должно быть, он спятил. Еще миг, и бесповоротно испортил бы будущее — своё и Эвы.

Но об этом ей не нужно знать, как и о многом другом. Она не должна сомневаться в своем мужчине.

Эва прижимается к нему и дрожит телом. Он вдыхает запах ее волос. Клубника со сливками.

— Мэл… Егор… — поднимает голову, а в глазах стоят слезы. — Я слепая… Для всех…

— Это неважно, — говорит он мягко.

— Я с побережья…

— Не имеет значения.

— И не очень хорошо соображаю. Голова работает с трудом. Но я вылечусь! — заверяет с жаром, цепляясь за рукава джемпера.

— Знаю…

— Помнишь, я сказала, что нет причины, из-за которой можно снять…

Еще бы не помнить. Её слова и уничижительный взгляд он запомнил на всю жизнь.

Эва оттягивает ворот кофточки и снимает с натугой браслет с предплечья, вручая ему дефенсор*.

— Вот… Мэл. Я… люблю тебя! — выпаливает и зажмуривается. — Люблю! — повторяет с отчаянием.

В ладони Мэла оказывается непримечательный черный пластмассовый браслет с серебристыми прослойками металла и с выбитым номером на торце.

Искушение на грани. Биография Эвы, её прошлое и настоящее открыты ему. Ее детство и юность, друзья и недруги, родственники… Запутанная история с символистиком… Тот, кто стал первым… Мэл может прочитать каждый её день и каждый шаг, если пожелает.

Должно быть, Эва сошла с ума, предлагая ему этот дар.

— Надень немедленно! — оглядывается он по сторонам. Нет ли поблизости посторонних?

Коридор пуст. Через две минуты — звонок.

Некоторое время они борются. Мэл пытается вернуть дефенсор обратно, а Эва сопротивляется.

— Надень, пожалуйста! — взмолился Мэл. — Ты доконаешь меня, Эва.

Она не обижается и позволяет надеть браслет, а потом снова прилепляется к нему крепче самого стойкого клея. Морщинки собираются на лбу, когда Эва вспоминает нечто важное и серьезное.

— Если когда-нибудь надоем тебе, скажи. Я отпущу, — говорит она тихо.

— Сдашься? — сощуривается Мэл. Вопрос звучит насмешливо.

У Эвы дрожат губы:

— Я люблю тебя…

Кажется, она готова разреветься. Еще чего не хватало.

Самое время для поцелуя, от которого у нее отнимаются ноги, и кружится голова.

Как в сказке.

___________________________________________________________

guli*, гули (перевод с новолат.) — подавишься

defensor *, дефенсор (перевод с новолат.) — защитник

ДП, дэпы (разг., жарг.) — Департамент правопорядка

Ашшавара аба — поцелуй смерти

26. Медовое счастье

Удивительно, на что способна женщина в стремлении добиться своего. Если она что-то замыслила, то не нытьем, так катаньем получит желаемое, используя самые изощренные методы. Не найти существа хитрее и прозорливее, чем особа слабого пола.

До меня быстро дошло, что пугает окружающих. Мои слезы.

Пережидая звонок в приемной деканата, я вцепилась в Мэла железной хваткой. Не отпущу, — отрицательно мотала головой на его уговоры и убеждения о том, что нужно вернуться в Моццо.

— Буду приезжать. И звонить буду, — пообещал Мэл.

Не будешь. Мне по уши хватило пары скучных и коротких звонков в стационаре. Без тебя никуда не поеду, и увлажнившиеся глаза — тому подтверждение.

Мэл потер озадаченно лоб.

— Эва, нужно ехать. Если не вернешься, то охранников накажут, — попробовал надавить на жалость и сознательность.

— Вернусь, но с тобой.

— Нельзя, Эва. Ты лечишься там, я — здесь.

— Ну и что? — заявила упрямо. — Будешь лечиться вместе со мной. Какая разница?

— Это не так просто организовать. Нужно увязать с департаментом образования, с институтом, с врачами…

— Позвоню отцу, и он уладит, — не отступала я. Не представляю, каким будет разговор с родителем, но если Мэл не проникнется пониманием, наберу заветные девять цифр. Дочурка, не пожелавшая видеть папу в стационаре, позвонит и потребует, чтобы её… кто?…жених? мужчина?… поехал в Моццо. — А если не захочет уладить, то в моем состоянии начнется регресс.

Сказала и всхлипнула. Знаю, некрасивый шантаж, но нехорошесть поступка меркла перед фактом одинокого возвращения на курорт. Месяц вдали от Мэла и встречи урывками категорически меня не устраивали.

— Ну, хорошо, — вздохнул он. — Пошли.

Безлюдными коридорами мы спустились в холл, и я млела, когда Егор помогал мне надеть шубку и открыл парадную дверь. На крыльце дожидалось пятеро рослых мужчин в черных костюмах, а за воротами пыхтели выхлопами большие тонированные машины дэпов*, замершие на низком старте. О, нет, не поеду без Мэла, — вцепилась в него, тормозя ногами. Однако он повел меня не по аллее, а к общежитию, и молчаливые чернокостюмники разделились, идя впереди и прикрывая наши спины сзади.

В общежитии Мэл проводил меня не в швабровку, а на четвертый этаж. На четвертый?! Туда, где живет институтская элита, не считая столичных принцев и принцесс?! Если уж место обитания Вивы казалось чудесной сказкой, то при виде убранства последнего этажа у меня округлились от удивления глаза. Стены, выкрашенные в нежный кремовый цвет вместо вездесущей голубой краски, набившей оскомину, ковры, живые растения в горшках и кадках, крепкие двери, плафоны, ни одной разбитой или выкрученной лампочки.

Дяденьки, сопровождавшие нас, проверили коридор на наличие опасных подозрительностей, и Мэл распахнул передо мной дверь с табличкой "аз есмь".

— Последний жилец любил пошутить. Проходи, — улыбнулся, приглашая. — Осваивайся, я скоро вернусь.

О-бал-деть. Разве в общежитии можно так жить? Несправедливо. Почему некоторые прозябают в швабровках, пусть и единолично, а избранным счастливчикам выделяют по непонятной причине две огромных комнаты, санузел и кухню?

Окна выходят на парк, и через голые ветви видны крыши квартала невидящих. Наверное, летом снаружи бушует зеленое море. И вообще, в комнатах светло, несмотря на хмурящееся небо, и чистенько. Обои в желтый цветочек, безупречно белые и ровные потолки, нескрипучие паркетные полы. И еще пусто. В углу — раскрытая спортивная сумка. Из мебели — полуторная панцирная кровать, выставленная как роскошное ложе, на середину дальней комнаты. На точно такой же кровати в ночь перед фуршетом я не сомкнула глаз. При воспоминании о том, что мы… что я вытворяла, мне стало жарко.

И всё. Ни стола, ни шкафа, ни крючков, куда вешают одежду, поэтому шубка брошена на спинку кровати. О, пардон, на кухне бесшумно работает знакомый двухдверный холодильник, а на подоконнике кружка с недопитым кофе и знакомая кофеварка. Шнур от неё тянется через помещение к розетке. Кстати, хорошие здесь подоконники: широкие, и из окон не дует.

В холодильнике негусто, а точнее, шаром покати. Содержимое успели основательно подчистить.

Меня начали терзать смутные сомнения. При кажущейся скудности улик подозрения витали в воздухе, но взбудораженность мешала сосредоточиться.

Стукнула дверь, и в проеме появился Мэл. Оперся о косяк.

— Как тебе?

— Это… издевательство! Внизу люди жмутся друг к другу, а здесь жируют набобы! — выдала я революционную пламенную речь. — То есть… А причем здесь ты?… Это твое жилье?!

— С некоторых пор.

— Но почему? — заглянула в душевую. Простенько, но мило. — Зачем? А квартира?

— Ну-у… я думал, тебе там не нравится. А в общаге как-то… всё по-другому. Проще. И ты рядом. Не нужно мотаться по городу туда-сюда.

В слова Мэла верилось с трудом. Столичный принц, брезгливый и привыкший к стерильности, вдруг променял квартиру в приличном районе на задрипанное институтское общежитие. Хотя хоромы на четвертом этаже не назовешь замызганной кладовкой. Слив унитаза работает, вентили исправные, да и вода из крана пахнет водой, а не канализацией.

— Неужели правда? — обняла я Мэла.