Блэки Хол – Предновогодье. Внутренние связи (СИ) (страница 59)

— Почему бы и нет? — пожал Мелёшин плечами.

— Скоро звонок!

— Тогда поторопись, — сказал он невозмутимо.

— Спасибо за то, что помог с Касторским. — Увидела, что Мэл поморщился, и добавила неловко: — За то, что спас. И за столовую спасибо.

— Неужели? — усмехнулся он. — А я всё ждал, что при удобном случае треснешь поварешкой за то, что не дал вернуться назад.

— Это отдельный разговор.

Мелёшин фыркнул:

— Почему-то не удивлен.

Прогорнил звонок, и мы торопливо влетели в аудиторию. Касторский с дружками так и не появились на лекции.

Последнее на сегодня занятие намечалось со Стопятнадцатым. Я пришла в полупустой кабинет в лабораторном крыле и прождала декана добрую половину отведенного времени, прежде чем он появился, уставший и задумчивый, и повалился на стул.

— Добрый вечер, Эва Карловна! Однако выпал я из жизни. Но ничего, скоро наверстаю. Наконец-то мы разобрали завалы и вылезли из клоаки, в которой нас погребли неутомимые развлеченцы.

— Вам чем-нибудь грозят последствия пожара?

Генрих Генрихович по-доброму улыбнулся:

— Лично мне нет, а вот институту дали хороший подзатыльник. Мы потрепаны и не на щите. У Евстигневы Ромельевны на столе веер штрафных санкций, но это терпимо. Близнецы принесли "черную" славу институту. Благодаря связям ректора, по прессе гуляет байка о бесстрашии растущего поколения, плюющего на многолетние правила. Конечно, всё переврали и поставили с ног на голову, окружив историю мрачным, но привлекательным ореолом. Публике нужны зрелища, поэтому интерес толпы сместили в другую плоскость. Хотя и грязные уловки, но тут уж ничего не поделать. Мы-то с вами знаем, каково было на самом деле, — посмотрел на меня Стопятнадцатый, и весь его вид говорил: "Мы-то знаем, что описавшийся от страха мальчишка Капа вряд ли совершал подвиги в чужой постели".

Я опустила глаза. Кстати, об оскомине.

— Генрих Генрихович, а Капу отчислили из института? Его несколько дней не видно в общежитии.

— Нет, братьев Чеманцевых не отчислили. За них походатайствовали там. — Декан показал большим пальцем в потолок.

— Неужели? На гениев они не похожи.

— Они-то не похожи, но их отец — талантливейший ученый. Узнал о происшествии и попал в клинику с сердечным приступом. Лежит себе, сердце лечит, а бесценнейшие разработки в области висорики застопорились, — пояснил с иронией Стопятнадцатый. — Так что в судьбе провинившихся близнецов принимали участие и первый отдел, и те, кто повыше.

— Понятно. Это радует. Значит, у оставшихся двух парней не нашлось покровителей.

— Правильно размышляете. — Декан вытянул ноги и скрестил их, сложив руки замочком на животе. — И поздравляю вас с успешным собеседованием у г-на Бобылева, прикомандированного к нашему институту.

— Он здесь вроде преподавателя? — ужаснулась я перспективе встречаться с неприятным типом каждый день.

— Упаси бог, — скривился Стопятнадцатый. — Бывает набегами, но регулярно. Поделитесь, как узнали о проверке первого отдела? Если не хотите, можете не пояснять.

— Соседка помогла. Я же смогла почувствовать запах. А вы, Генрих Генрихович, не расскажете, как узнали, что первый отдел собрался проверять?

Мужчина вздохнул:

— Нечто подобное я предполагал, когда утром перед началом допросов Бобылев показал мне и Евстигневе Ромельевне список неблагонадежных учащихся. Однако предупредить вас не было никакой возможности.

Ничего себе! Значит, еще кого-то заподозрили в отсутствии способностей?

— И как… — замялась я, не решаясь продолжить, — подтвердились предположения?

— В одном случае, — обронил коротко декан. — Но пока очень зыбко. Студента пригласили для собеседования в Первый департамент.

Из которого он выйдет уже не студентом. Или вообще не выйдет.

— Эва Карловна, поскольку приближается сессия, хочу предупредить, что договоренность с преподавателями насчет практических оценок по экзаменуемым предметам осталась в силе. Коли мы с вами умудрились выкарабкаться из передряги, спешу обрадовать, что практическая составляющая оформится скромными тройками. Вас устроит?

— Конечно! — воскликнула я с жаром. — Огромное вам спасибо за разученные заклинания. Дважды, нет, трижды — все они пригодились!

— Надеюсь, не в корыстных целях и не со злостным умыслом, — заметил лукаво декан.

— Что вы! Генрих Генрихович, я хотела бы попросить, чтобы Ромашевичевский взял меня на курс снадобьеварения. Там не требуется особого умения в обращении с вис-волнами. А мне очень надо!

— Гм, — поиграл бровями Стопятнадцатый. — Если я поговорю с Максимилианом Эммануиловичем, готовьтесь к тому, что пощады вам не будет. Поскольку вы находились под моей опекой, то возвращение в нестройные ряды студентов может… э-э-э… отрицательно сказаться на ваших отношениях с преподавателем. Боюсь, он приложит все усилия, чтобы в ближайшее время вы с ревом вернулись под мое крылышко. Или не приложит, — декан почесал голову.

— Ну, пожалуйста! Давайте попробуем.

— Ладно, — махнул он рукой. — Если потонем, Эва Карловна, то вместе.

Мы рассмеялись. Однако Генрих Генрихович не стал расслабляться и в оставшийся мизер времени показал новое заклинание, на первый взгляд совершенно бесполезное, но как пояснил мужчина, оно могло развить интуицию, и, возможно, в дальнейшем мои руки будут подсознательно тянуться к волнам, не видя их.

Да уж, я похожа на слепого с костылем, — подумала мрачно, глядя на Стопятнадцатого, показывающего нужные движения.

— Опять-таки в вашем распоряжении одна волна и одна рука. И волны, и руки произвольные. Требуется сжать волну, как если бы выжимали мокрую тряпку или сок из лимона. Не имеет значения, захватите ее сверху или снизу, важно сжимать постепенно. Около волны, стремящейся вернуть себе первоначальную форму, возникает небольшая зона, обладающая свойствами стерильности. Вы должны знать, как на языке студентов называется это заклинание.

— "Очиститель воздуха" или "засирайка" — пояснила я.

Декан был прав, заклинание оказалось простым, вернее, выполняемые движения. Разжимаясь, волна "съедала" в радиусе деформации витающие в воздухе молекулы различных веществ, уничтожая абсолютно все ароматы. В больших масштабах наложенное заклинание грозило потерей обоняния, а среди студентов гуляли шутки и анекдоты про "засирайку", с помощью которой устранялись вонючие запахи, например, после пукания или грандиозной попойки. Из-за небольшого радиуса действия заклинание не пользовалось популярностью. Ведь для того, чтобы освежить комнату, требовалось не менее получаса непрерывных "сжиманий" волн, не говоря о болезненной отдаче.

Тренируясь, я вспомнила, что в прошлый раз декан принес зеркало, чтобы видеть, получается у меня или нет. И сейчас не мешало бы создать наглядный стенд, чтобы тренироваться с заклинанием горной свежести.

Освежить воздух не получилось ни разу, может быть оттого, что тянуло плечи, испытавшие перегруз от заклинания оглушения, а может быть оттого, что в памяти периодически всплывало лицо улыбающегося Касторского.

Декан достал из нагрудного кармана пиджака записную книжку и делал пометки пером.

— Кстати, — вдруг вспомнил он, — я просил профессора Вулфу о консультации по поводу рисунка на вашем пальце. Вы разговаривали с ним?

— Разговаривали.

— И какова его резолюция?

А какие резолюции раздает ваш хваленый профессор, без которого хоть потоп?

— Сказал, что не стоит заострять внимание.

— Странно, — задумался декан. — Так и сказал?

— Не помню дословно.

— Не похоже на Альрика. При случае увижу его и расспрошу поподробнее, когда развяжусь с оставшимися делами. Увяз я в улаживании последствий ЧП. Сегодня в первый отдел надо заехать, а завтра по инстанциям мотаться: нужно побывать в трех департаментах.

Посочувствовав Генриху Генриховичу, я продолжила безуспешное освоение "засирайки".

Однако трудности имеют тенденцию заканчиваться, и после занятия со Стопятнадцатым я понеслась быстрее урагана в общежитие. Прибежала и ни капельки не удивилась вилке в своей сумке. Вытащив её, бросила на стол. Затолкала в сумку запятнанные штаны, по-быстренькому замазала стекло фонарика салатовой гуашью, купленной для украшения будущего плафона, положила ключ от библиотеки в кармашек сумки и понеслась как угорелая в институт. Поднявшись по лестнице, я отдышалась и на твердых ногах, но с полубезумными глазами подошла к месту будущего преступления.

Хорошо, что сегодня Пети не пришел в библиотеку, иначе бы план сорвался.

Мне повезло. Мне всегда везет на убывающую луну, — думала я, зарываясь в халаты, пахнущие потом и химией. Сделать первый шаг оказалось проще простого. На меня никто не обратил внимания, даже Бабетта Самуиловна, ушедшая пересчитывать стотомник сочинений какого-то философа, и теперь я сидела в узкой каморке-пенале, грызла ногти, поглядывая на полоску света. Ждала. Светила фонариком на часы. Осталось десять минут до закрытия библиотеки.

Неожиданно зазвонил телефон. Мелёшин еще ни разу не звонил, и я не сразу догадалась, что тренькающие звуки исходят из сумки. А когда сообразила, то суматошно вытащила и нажала кнопку с зеленой трубочкой.

— Чего тебе? — прошипела, вглядываясь в щель, чтобы проверить, не бежит ли кто к каморке вытаскивать меня.

На том конце молчали.

— Папена? — наконец, осторожно спросил Мелёшин. — Ау!

— Да здесь я, здесь, — ответила погромче, убедившись, что до меня никому нет дела. Толпа сдавала книги, Бабетта Самуиловна принимала.