Блэки Хол – Предновогодье. Внутренние связи (СИ) (страница 43)

В комнате близнецов стояла тишина. Наверное, парни из группы поддержки, подхватив Капу, ушли в институт. Оглядев побоище в швабровке, я вздохнула. Нет времени на уборку, займусь приведением комнаты в порядок вечером после занятий.

Однако прилично мы с Капой набрались всего лишь с двух стопок коньяка. Постойте-ка! С каких двух стопок? В памяти проносились вереницы бесконечных возлияний, опрокидываний и закусываний. Складывалось впечатление, что я присосалась к фляжке и пила из нее, не отвлекаясь на мелочи в виде культурного распития из стаканов. Батюшки! Или парень бегал за добавкой? Я-то думаю, отчего нам сегодня так плохо? А это, оказывается, мы понамешали всякой гадости в желудках.

Хороший был коньяк. Он навсегда останется в моей памяти светлым воспоминанием. Спиртное употребилось на благородные цели, связанные с поднятием повисшего носа Капы. Решив по пути в институт выбросить фляжку в мусорный бачок, я, порыскав по углам, вытянула ее из-за тумбочки. Серебряная баклажка оказалась тяжелой и наполненной. Странно. Что могло булькать? Хоть убей, а не припомню, чтобы мы измывались над фляжкой. Если Капа решил спросонья не ходить в туалет, я вылью ему на голову ночное творчество!

Аккуратно отвинтив колпачок, я осторожно понюхала. Сивушные пары ударили в нос, и меня затошнило. Отдышавшись, засунула в горлышко мизинчик и окунула в жидкость, а затем лизнула подушечку пальца. Подозрения подтвердились: внутри плескался коньяк отменного качества. Полная нетронутая фляжка спиртного.

Некогда раздумывать. Не для того я прочищала голову, чтобы забить ее проблемами, не успев дойти до института. Сунув фляжку в сумку, рванула на занятия, хотя в юбке не особо разбежишься.

Я бежала на лекцию. Опаздывала катастрофически. Расталкивала студентов, шмыгала между чьими-то спинами, читая на ходу расписание занятий. Теория символистики, профессор А.Г. Вулфу, кафедра материальных процессов. Ничего себе! Материальная висорика!

Обогнала какого-то серьезного дяденьку, пихнув легонько в бок и не успев извиниться — потому что спешила — заскочила в аудиторию и метнулась к своему месту перед Мелёшиным. Мельком глянула на него, он низко склонил голову к парте, видимо, опять развлекался со своим телефоном. Даже не удосужился проверить, тут я или нет. Ладно, после лекции поблагодарю за спасение в столовой.

При моем виде гул в аудитории усилился, но тут же стих. Вместо этого по рядам прошла непонятная возня, в основном, среди студенток. Одновременно со звонком в помещении появился тот самый дяденька, которого я нахально оттолкнула на повороте в коридоре. Подошел, прихрамывая, к преподавательскому столу и небрежно сложил пачку журналов, которые принес под мышкой. Обошел стол, оперся об него спиной и, оглядев ряды, сказал:

— Рад видеть вас после недельной разлуки, а в особенности тех, кто накопил долги по практическим и лабораторным работам.

Ряды нервически захихикали, в основном, девушки, вытягивающие шеи и поедающие преподавателя восторженными взглядами. Даже Эльза, на что высокомерная особа, и то с интересом поглядывала на мужчину у доски.

Приглядевшись к стоящему, я чуть не ахнула вслух. Язык не поворачивался назвать его преподавателем. Лицом к учащимся стоял мужчина в самом настоящем смысле этого слова. Белоснежная рубашка не скрывала его широких плеч, а безупречно сидящая жилетка из темно-синего атласа выгодно подчеркивала пропорции классической мужской фигуры. Короткие светлые волосы лежали в беспорядке, что придавало внешности загадочность и притягательность.

Я поняла, почему все девчонки закапали тетради слюной. Мужчина был идеален. Хотелось прижаться и крепко вцепиться в сильные плечи, чтобы принадлежать навечно лишь ему одному. Лектор А.Г. Вулфу фонтанировал первобытными флюидами вдобавок к невероятному природному магнетизму и мужественному обаянию.

Преподаватель повернул голову влево, и я увидела, что на его лице вдоль линии волос, ото лба и до подбородка, проходила узкая полоска шрама, задевавшая глаз. Но разве сей крохотный недостаток мог перевесить тонны достоинств?

Институтские преподы были шепелявыми, грузными, кривоногими, лысыми, пузатыми, сутулыми, тщедушными, носатыми, картавыми, косолапыми, и среди них не нашлось ни одного, при взгляде на которого сладко заныло бы сердце и отнялись, дрожа от непонятной слабости, ноги.

В полной прострации я наблюдала за перемещавшимся у доски образчиком роскошной мужской красоты. Такие, как А.Г. Вулфу, не должны работать преподавателями. Им на роду предписано завоевывать, повелевать и управлять, раздавая милости и собирая славу и почести.

Невероятный мужчина начал читать лекцию негромким глубоким голосом. В аудитории стояла тишина. Студентки, а вместе с ними и я, пожирали преподавателя влюбленными глазами, совершенно не вникая в суть лекции и позабыв о конспектировании.

Неожиданно, отвлекая меня от любования лектором, по руке от плеча до запястья пробежала судорога, и зажатое кистью перо вывело в тетради неровным почерком с завитушками: "Как спалось?", а следом пониже еще строчку: "Не замерзла?"

Я оторопело разглядывала руку, вытворявшую непонятные вещи в собственной тетради. На всякий случай потрогала ее другой рукой. Судорога прошла, и я пошевелила пальцами, прогоняя онемение, после чего нарисовала знак вопроса под фразами. Несколько раз обвела его и задумалась. Вопросы были понятными, но кто их задавал? Неужто перепившее вчера сознание на пару с мозгом решили пошалить после тяжелого похмелья, отдавая приказы конечностям? Что-то я ни разу не слышала о подобных последствиях попоек.

Руку снова свело судорогой, и сильнее, чем в первый раз. Как я ни пыталась удержать перо, а оно снова вывело знакомым почерком: "Ты нарушила третье правило. О последствиях знаешь".

Мэл!

Это могла быть 17.2 глава

Не успела я как следует изумиться, удивиться и насторожиться, как кисть снова свело в спазматическом приступе, и перо начало строчить с бешеной скоростью. Из-под моей руки, ведомой чужою волей, появлялись одна за другой громоздкие трехэтажные математические формулы, системы уравнений, параграфы с текстами, сноски, ссылки, комментарии и пояснения.

Страницы отлетали одна за другой. Не успев перевернуть один лист, я принималась за другой. Текст оказался знакомым. Моя рука дословно переписывала справочник-решебник задач по нематериальным заклинаниям, который я недавно пролистывала в библиотеке.

На смену первоначальному изумлению пришла злость. Ах, вот как! Решил меня уморить?

Мышцы руки вскоре онемели, на указательном пальце от пера натерлась мозоль. Ну, мы еще поглядим, кто кого!

Я пыталась сопротивляться, борясь с насилием всеми доступными методами. Но какие способы борьбы могли быть у студентки, абсолютно не владеющей вис-способностями? Исписанные страницы перелистывались, и перо с неумолимой жестокостью водило по пустым строчкам, заполняя их убористым печатным шрифтом.

Чего добивался Мелёшин? Устраивая наказание, он знал, что я не смогу противостоять заклинанию. Рассчитывал услышать вопль боли и унижения на всю аудиторию? Вряд ли. Мэл знал, что я промолчу и буду сидеть как мышка, потому что иначе публично распишусь в собственной беспомощности.

Злость сменилась отчаянием, отчаяние перетекло в безнадежность. Рука ужасно устала, я не чувствовала пальцев. Где-то в глубине зрело и копилось нечто, грозившее обвалиться истерикой. Склонившись над столом, чтобы никто не заметил закушенную губу и слезы в глазах, я выводила пером ненавистные доказательства и следствия из теорем. Тетрадка заканчивалась. Оставалось несколько листочков. Что будет, если Мелёшин не остановит заклинание? Продолжу писать на столе?

Плотину прорвало, и я нечаянно шмыгнула. Ведь не хотела, чтобы он заметил малейший намек на признание моей слабости, а не смогла удержаться. Снова шмыгнула. Горячая соленая капля упала на лист, промочив его, отчего часть строчки расплылась.

Скорость писанины несколько замедлилась, будто Мелёшин растерялся. Однако рука продолжала выводить текст.

Я изо всех сил кусала губы, чтобы не расплакаться, но предательские слезы снова закапали на тетрадку. Целых три штуки. Склонившись еще ниже, свободной рукой утирала полные влаги глаза, пытаясь сдержать слезливый поток. Снова швыркнула пару раз носом и утерла его рукой.

Перо, замедляясь, вывело еще пару строк и замерло. Не в силах поверить, я разглядывала руку, будто она была чужой, а не моей, и толстую тетрадь на столе, исписанную идеальным типографским почерком.

Надумал пожалеть? Сейчас как вскочу и заору при всех на Мелёшина, что не нужны его подачки и что гордости мне не занимать — пусть пытает на здоровье! Но вместо этого я предпочла баюкать ноющую руку. Мышцы тянуло, к запястью было невозможно прикоснуться — оно горело.

И я собиралась поблагодарить Мелёшина за свое спасение из столовой?! Ни за что! Мэл, сам того не подозревая, срубил на корню всё положительное, что надумалось о нем за последние сутки. Своими ногами растоптал жалкие крошки хорошего — мизер, что откопался из кучи г*вна.

Я укачивала руку и не чувствовала пальцев. Ладонь опухла и безжизненно лежала на коленях. Наверное, после сегодняшней поучительной лекции Морковка ампутирует руку по плечо. А какая польза от инвалидной конечности? Все равно суставы разбиты в щепки и мышцы до невозможности растянуты изнурительным наказанием.