Блаженный Августин – Исповедь (страница 2)
Девятая книга излагает первые церковные уроки. Августин узнает, что милость – это не снисходительность, но умение испытать предельную любовь. Что забота – не хлопоты вокруг потребностей, но умение вдуматься в жизнь человека лучше, чем вдумываются в любую науку или идею. Что настоящее желание – не простое проявление личности, но постоянный трепет выбора и решимости.
Десятая книга – разговор с Богом о любви. Августин пытается выяснить, меняет ли любовь чувственные привычки: например, если ты стал иначе воспринимать вкус вещей или если иначе ощущаешь прошлое, можно ли сказать, что ты влюбился или по-настоящему полюбил. Августин отвечает отрицательно: в свете любви меркнут все былые удовольствия, остается лишь та решимость, которая может сопровождаться любыми чувствами только до тех пор, пока чувства знают, что они всего лишь сопровождение чего-то более важного.
Одиннадцатая книга – восторг перед сотворением мира. Если Бог творил мир как искусный художник, создавая образы, – то значит, для человека и для человечества не всё потеряно. И образ жизни, и образ мысли могут стать способом образно отнестись к этим образам, понять понимание, и наконец, мыслить мысль Бога.
Двенадцатая книга – размышление о мудрости Бога. Если мудрость Бога выражает себя в действиях и творениях, то можно ли сказать, что она вполне в них выразилась? Конечно, нет, потому что кроме решений Бога есть и милосердие Бога, и милость, и надежда, и любовное томление. Бог так же задумчив, как и человек; и мудрость поэтому парит над всем человечеством как настоящий Дух, как вдохновенный ветер этой задумчивости. Бог так же нетерпелив, как человек, когда ждет спасения людей; и эта нетерпеливость самим фактом Воплощения сказывает мудрость в единственных подходящих ей словах.
Наконец, тринадцатая книга – подробное слово о догматах веры. Догматы не просто указывают путь к спасению, но показывают, сколь парадоксально само удовольствие, само наслаждение, само счастье спасительной благодати. Нельзя воспринять настоящую, а не притворную радость, если ты не понял какой-либо догмат. Например, помыслив Троицу, ты уже помыслил, как событие Троичности может стать вечным, – и поэтому радость станет неотъемлемым сопровождением жизни. А помыслив Воплощение, понимаешь, как счастье передается другим людям не только как залог общности или эмоциональное сочувствие, но как необходимость бытия в мире множества людей – иначе как мир будет мирен и договорится сам с собой, если в нем будет только эгоизм одного человека? Так Августин обосновал подход к догматам не как к схемам христианской мысли, но как к экзистенциальным событиям, внутри которых оказывается он сам, а вместе с ним – его читатель как его ближний. Из наблюдений над тем, как люди и ангелы вдруг оказываются внутри текста «Исповеди», и сложен текст «Исповеди».
«Исповедь» Августина стала надолго важнейшим чтением для тех, кто стремился к познанию себя. Другой важный автобиографический памятник Средневековья, «История моих бедствий» Абеляра, поражает своей капризностью – а у Августина были капризны разве некоторые фигуры его речи. Августин показал пример, как можно дать отчет в своей жизни не в старости, а в цветущем расцвете сил зрелости – «Исповедь» написана до его итогового сочинения «О граде Божьем», посвященного историческим судьбам человеческих сообществ. «Исповедь» повлияла на многие автобиографии, научив понимать рассказ о своей жизни как жертвоприношение Богу: как приношение искреннего сердца, которое лишь то поймет по-настоящему, что испытает в бездне милосердия: от «Записок» папы Пия II (Энео Сильвио Пикколомини) до «Охранной грамоты» Б.Л. Пастернака. Открытость миру, готовность принять как чудо любое потрясающее до глубины души событие, сохранив душу среди бедствий – отличие таких автобиографий. И если в конце XIX в. протестантский богослов-скептик Адольф фон Гарнак был готов объявить всю «Исповедь» Августина литературным вымыслом, то в наши дни, благодаря множественности форм модернистского и постмодернистского романа, мы лучше понимаем соотношение реальности как прямого вызова уму и воображения как силы обобщения, точнее, как экспериментального подхода к действительности внутренней жизни. Как сказала наша современница Мария Степанова:
Образцовый перевод «Исповеди» был выполнен Марией Ефимовной Сергеенко (1891–1987), профессором Ленинградского университета, тайной монахиней. М.Е. Сергеенко относилась к числу многих женщин, искавших подлинного образования в предреволюционные годы. Желание послужить народу, отличавшее женщин-энтузиастов прежних поколений, сменилось стремлением создавать качественную науку, полезную техническому и нравственному прогрессу. Решающим событием жизни М.Е. Сергеенко стало знакомство с Николаем Ивановичем Вавиловым: она учила великого биолога латинскому языку и вместе с ним занималась историей римского сельского хозяйства, чтобы найти истоки научной селекции и комплексного подхода к выращиванию зерновых уже в рабовладельческую эпоху. Самым важным для Н.И. Вавилова и М.Е. Сергеенко оказалось одомашнивание животных в древней Италии: было доказано, что оно включало в себя не просто отбор нужных качеств, но и действительную проверку выносливости животных, в которой интуиция значит не меньше наглядных внешних признаков. Итогом этих занятий, в частности, стала ее популярная книга «Простые люди древней Италии» (1964), – по сути, очерки разных профессий в их отношении к природе и общественному окружению: важно было, как пастух или пахарь понимает природу и готов развиваться вместе с развитием природы, раскрывать свои трудовые возможности навстречу милости и строгости природы. М.Е. Сергеенко показала, как ветеринария, планирование работ, мелиорация, система заказов и кредитов возникали как продолжение интуиции природы, а не как простая реакция на происходящее, как это получалось у врага Н.И. Вавилова Т.Д. Лысенко, для которого человек был сталинского стиля вождем природы, а не ее влюбленным знатоком.
Став крупнейшим специалистом в мире по римской агротехнике, М.Е. Сергеенко не оставляла преподавания латинского языка, переводов и благотворительной деятельности. После запрета школы Н.И. Вавилова М.Е. Сергеенко посвятила себя изучению древнеримского быта, развитию ремесел и городов, хотя занималась этими вопросами и раньше, и Августин был для нее образцовым городским писателем, показавшим, что город может сделать с молодым человеком и как молодому человеку не потерять себя и не потерять свою духовную родину.
«Исповедь» Августина была переведена в блокадном Ленинграде, но увидела свет только в 1975 г. в малотиражном сборнике «Богословские труды», не поступавшем в свободную продажу. Причем даже это появление было случайным: сначала должны были в этом номере выйти «Триады в защиту исихастов» Григория Паламы, но цензура сочла защиту мистики слишком смелой. Академик Н.И. Конрад хотел издать «Исповедь» Августина вместе с «Исповедями» Руссо и Толстого, чтобы представить развитие субъективности от тезиса искренности через антитезис притворства к синтезу самоанализа, – но этому проекту не суждено было осуществиться. Только конец перестройки принес возможность читать книгу Августина полностью, и вновь, как и многие века, она оживляет душу каждого читателя. Даже если она не потрясет всех как гром и молния, она всех поразит своей неотменимостью, как дождь или солнце.
Исповедь
Книга первая
I
1. «Велик Ты, Господи, и всемерной достоин хвалы; велика сила Твоя и неизмерима премудрость Твоя»[1]. И славословить Тебя хочет человек, частица созданий Твоих; человек, который носит с собой повсюду смертность свою, носит с собой свидетельство греха своего и свидетельство, что Ты «противишься гордым»[2]. И все-таки славословить Тебя хочет человек, частица созданий Твоих. Ты услаждаешь нас этим славословием, ибо Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе[3]. Дай же мне, Господи, узнать и постичь, начать ли с того, чтобы воззвать к Тебе или с того, чтобы славословить Тебя; надо ли сначала познать Тебя или воззвать к Тебе. Но кто воззовет к Тебе, не зная Тебя? Воззвать не к Тебе, а к кому-то другому может незнающий. Или, чтобы познать Тебя, и надо «воззвать к Тебе?» «Как воззовут к Тому, в Кого не уверовали? и как поверят Тебе без проповедника»?[4] И восхвалят Господа те, кто ищет Его[5]. Ищущие найдут Его, и нашедшие восхвалят Его. Я буду искать Тебя, Господи, взывая к Тебе, и воззову к Тебе, веруя в Тебя, ибо о Тебе проповедано нам. Взывает к Тебе, Господи, вера моя, которую дал Ты мне, которую вдохнул в меня через вочеловечившегося Сына Твоего, через служение Исповедника Твоего[6].
II
2. Но как воззову я к Богу моему, к Богу и Господу моему? Когда я воззову к Нему, я призову Его в самого себя. Где же есть во мне место, куда пришел бы Господь мой? Куда придет в меня Господь, Господь, Который создал небо и землю? Господи, Боже мой! ужели есть во мне нечто, что может вместить Тебя? Разве небо и земля, которые Ты создал и на которой создал и меня, вмещают Тебя? Но без Те бя[7] не было бы ничего, что существует – значит, все, что существует, вмещает Тебя? Но ведь и я существую; зачем прошу я Тебя прийти ко мне: меня бы не было, если бы Ты не был во мне. Я ведь еще не в преисподней, хотя Ты и там. И «если я сойду в ад, Ты там»[8]. Меня не было бы, Боже мой, вообще меня не было бы, если бы Ты не был во мне. Нет, вернее: меня не было бы, не будь я в Тебе, «от Которого все, чрез Которого все, в Котором все»[9]. Воистину так, Господи, воистину так. Куда звать мне Тебя, если я в Тебе? и откуда придешь Ты ко мне? Куда, за пределы земли и неба, уйти мне, чтобы оттуда пришел ко мне Господь мой, Который сказал: «Небо и земля полны Мною»?[10]