Безбашенный – Цивилизация (страница 31)

Я ж чего эту Клеопатру Не Ту только сегодня и увидал, хоть и кантуется она тут уже с неделю? Алиби у нас с семейством, в Лакобриге мы осенние каникулы детей проводили, только вчера и вернулись. Велия и Софониба с детьми отдыхали, а я – ну, не то, чтоб перетрудился, но между отдыхом и делом иногда занимался – налаживал обжиг цинковой обманки для её перегонки не в окись, а в сульфат. Тот гигантский самогонный аппарат, в котором современная промышленность нашего прежнего мира цинк из окиси получала, нам не по зубам, а он, сволочь, восстановившись углём, сразу же испаряется, так что не подходит нам его угольное восстановление из окиси, а подходит электролиз его сульфата, который я и буду теперь в Лакобриге нарабатывать, да в азорский Нетонис на тот электролиз и в дальнейшую работу отправлять – ага, вместе с тем оборудованием, что тоже в Лакобриге делается. Ведь цинк в товарных количествах – это латунь, а латунь – это не только листовой прокат, это ещё и прессование, и штамповка. Массовое производство, короче, тех ништяков, которые только в массовом виде и делают погоду. Хотя бы тех же самых унитарных патронов к огнестрелу, например, без которых немыслимы ни быстро перезаряжающийся револьвер, ни скорострельная винтовка, ни пулемёт.

И из латуни-то нормальной вменяемую патронную гильзу в один присест хрен отштампуешь, там куча промежуточных операций, и об отжигах между ними для снятия напряжений в металле тоже забывать не след, и наемся я ещё с этим говна, пока оснастку с оборудованием отлажу, но с латунью это уж всяко полегче будет, чем со сталью, а нам, хвала богам, не сотни миллионов патронов нужны, а сотни тысяч. Не современный мир, чай, в котором среднестатистический боец-призывник приходит в ужас от одной только мысли о том, что сейчас человека убить придётся, из чего и растут ноги, как мне сильно мнится, у той сотни тысяч выстрелов, что приходится по статистике на одного убитого ими в современных войнах. Античный боец живёт в другом мире и воспитан иначе, а для того, кто меч в брюхо противнику всадит без особых душевных терзаний, всадить в него же пулю – дайте ему ту пулю, дайте ружжо, научите стрелять и не путайтесь после этого у него под ногами, а просто покажите ему, в чьей тушке дырку сделать надо. Есть, конечно, и такие, как эти ураниенутые, но мизер, хвала богам, основной же массе не нужно очень уж долго разжёвывать, чем обезьяна в человеческом обличье отличается от нормального человека, и какая философия для неё наиболее проста и доходчива – правильно, "у нас есть пулемёты, которых у вас нет"…

7. Зима

– Царёныш, мать твою за ногу, ты охренел, что ли?!

– Ууууу! Мыылять! Ты, обезьяна, я тебе в твою бестолковку случайно попал, а ты мне – нарочно! Получи-ка!

– Ууууу! Урод ты, млять, хоть и "блистательный"!

– Так, ну вы тут ещё, млять, подеритесь! Куда?! На! Кайсар, оттаскивай на хрен вот этого бабуина, млять, а ты, Мато – вот эту макаку! Мелкий, тебя-то куда, млять, несёт! Тут снежок в башку словить – как два пальца обоссать! Так, теперь успокоились, млять! Договаривались в башку не метить или не договаривались?

– Так я и не метил, а он пригнулся, ну и словил!

– Ну так мог бы и извиниться – не стёрся бы от этого!

Голоса у детворы звонкие и разносятся далеко, а царский дворец не так уж и велик, так что слышно всё прекрасно и со двора, где они в снежки играют.

– Мне кажется, Максим, что твой сын научил моего не самым лучшим словам вашего языка, – заметил Миликон-старший, ухмыляясь.

– Так и есть, великий, – не стал я отрицать очевидное, – Но ведь и игра у ребят – военная, а на войне разве до хороших манер?

– Да и не на турдетанском же языке они сквернословят, в конце-то концов, – поддержал меня и Фабриций, спиногрыз которого там тоже отметился вместе с моим и миликоновским, – А плотный снежный комок, да ещё и пращой – это больно.

– Ну, если так, то на войне – как на войне, – заключил наш венценосец, смеясь вместе с нами, – Ну а что у нас там с кварталами инсул? Отчего люди мёрзнут?

– Эту ночь уже будут спать в тепле – должно к вечеру разогреться, – ответил я, – Народ тоже таков, что иногда сам себе враг – многие так и не поняли или забыли, что эти дома МОЖНО отапливать, а из тех, кто и знал – кто побогаче, у тех бронзовые жаровни есть, а кто победнее, слишком уж привыкли терпеть и не жаловаться. Пожаловались бы сразу – давно бы уже разобрались и всё бы уладили, а им сперва не хотелось больших людей "по пустякам" беспокоить, а потом перед Олоником стушевались, когда он даже слушать их не захотел. Вот так и терпели все три дня, пока дети болеть не начали, и моя только случайно сегодня утром на рынке услыхала…

– Так а что, дома разве не отапливали?

– Отапливали, великий, пока оставался хворост, но он кончился, а истопникам, как оказалось, никто даже и не объяснил, что уголь в мешках – тоже топливо. Мы когда Олоника спрашивали, получил ли он уголь, так он ответил, что и получил, и по инсулам распределил, ну мы и успокоились, а он развезти-то уголь по домам приказал, но рабам-то откуда знать, что это такое и зачем привезено? Им приказали разгрузить с воза и в подвал занести, они разгрузили и занесли, а объяснить – никто им так ничего и не объяснил. Он и валит теперь всё на них – он, вроде как, обо всём своевременно позаботился, а эти тупые орясины и сами ничего не соображают, и не спрашивают тех, кто знает…

Я ведь уже упоминал, кажется, что городские инсулы НАШЕЙ Оссонобы мы с самого начала предусматривали с системой отопления по римскому образцу? Ну, не один к одному, конечно. Во-первых, у самих римлян таким манером только роскошные частные домусы отапливаются, да наиболее солидные виллы, а инсулы будут отапливаться только в имперские времена, да и то, только в северных провинциях, где иначе зимой просто не выжить. А во-вторых, у нас система немного посложнее – прогреваются не только полы и стены, но и чердак с крышей. А нахрена нам, спрашивается, скапливание на крышах снега и постоянное обивание свисающих со всех её краёв сосулек со вполне реальным риском падения людей с верхотуры? В конце концов, лучшее решение любой проблемы – это её недопущение, а героизм – мы и на войне стараемся его по возможности избегать, а уж в нормальном повседневном быту – сами боги велели. И оттого – тем омерзительнее дурь высокопоставленной бестолочи, неспособной нормально управиться и с тем, что ЕСТЬ.

– Такое, великий, безнаказанным оставлять нельзя, – заметил Фабриций, – Его для того и поставили начальником служб городского района, чтобы таких безобразий не происходило, а он всё на подчинённых свалил, да на рабов, а сам и проверить их даже не соизволил. Так разве делается?

– Ну, я его отругаю, конечно, на Большом Совете, – пообещал Миликон, – Так отругаю, что нескоро забудет. А серьёзнее наказать – вы же сами понимаете, что Большой Совет за него горой встанет.

– Как и всегда, когда провинится кто-нибудь из "блистательных", – проворчал наш непосредственный, – Хул, делаем тогда, как и наметили на такой случай.

– Понял, – отозвался наш мент, ухмыляясь.

– А что вы наметили? – озадачился царь.

– Я арестовал его "до выяснения". Оснований подозревать Олоника в воровстве я не обнаружил, но действие или бездействие, вызывающее массовое недовольство и этим способное спровоцировать в городе уличные беспорядки – это попахивает заговором…

– Заговором? Да что ты несёшь, Хул? Что я, Олоника не знаю? Ну какой из него к воронам заговорщик? Дурак и разгильдяй, это верно, спесив больше, чем следовало бы, но чтоб в заговоре участвовать – ты сам-то, Хул, веришь в эту чушь?

– Дайте боги, великий, чтобы это оказалось чушью, но вопрос ведь серьёзный – у меня уже несколько сотен жалоб, и с ними продолжают обращаться, так что мои писцы едва справляются. Учитывая не столь уж и давний заговор, я должен хорошенько во всём этом разобраться, – и сам едва сдерживает смех.

– И сколько ты разбираться будешь?

– Ну, люди сколько по его милости мёрзли? Три дня? Вот и он у меня посидит в холодной камере столько же, пока я не "разберусь". Потом, конечно, извинюсь и отпущу.

Глядя на вылупленные глаза нашего конституционного монарха, мы прыснули в кулаки все втроём. Потом, въехав во все нюансы, заржал он сам, и ржал не меньше, чем перед тем ржал Фабриций, когда мы с Васькиным, давясь от смеха сами, согласовывали с ним эту затею. Ну, нас только с ним они оба, конечно, в этом плане не превзошли. Самое же интересное, что я, придумав этот способ возмездия, настраивался на долгий рассказ Хренио о том, какой дубак бывал в наших современных подмосковных квартирах осенью, пока отопление ещё не включено, но оказалось, не надо ему это разжёвывать – он въехал сходу и ржал не меньше моего. Тёплый испанский климат имеет ведь и свою оборотную сторону – если мы, горожане холодной России, привыкли к центральному отоплению, то в субтропической Испании оно отсутствует как явление – слишком дорого, и если окна не на солнечную сторону или соседним домом затенены, то не жарко зимой в такой квартире даже в тёплой и солнечной Испании, и греются там либо электричеством, либо газом из баллона, и стоит это столько, что выйдя из дому на улицу, например, ни один испанец не оставит отопление включенным, а всевозможные ночные пижамы и одеяла становятся зимой в испанских магазинах весьма ходовым товаром. Короче говоря, у меня возникла мысля, и я заржал, начинаю объяснять ему суть, и он ржёт уже после третьей моей фразы, демонстрируя полное понимание, и разжёвывать в результате мне пришлось ему не это, а совсем другое – обоснование ареста версией злонамеренной провокации массовой бузы. Тут – опять же, по причине отсутствия в современной Испании центрального отопления – подобная ассоциация для него не была так самоочевидна, как для меня, но зато, когда я ему её растолковал, притянуть за уши чисто теоретически возможную связь "провокации" с недавно раскрытым и пресечённым вполне реальным заговором он сходу сообразил и сам. После этого мы с ним долго и дружно ржали, представляя себе в цвете и в лицах, как этот Олоник в кутузке дрожит не только от холода, но и от ужаса перед вполне логичным и правдоподобным обвинением, чреватым уже виселицей.