Безбашенный – Новая эпоха (страница 88)

– Ты глазами нас не сверли, ты переведи ей, что её ожидает божий суд – самый справедливый на свете. Мы, простые смертные, можем ошибаться, но боги всегда правы.

Массилийка, отчаявшись прожечь в нас глазами дыры, переводит, кампанка в ужасе, а ближе к последним фразам гетера снова оглядывается на нас и вдруг улыбается уголками рта – дошло наконец, что прикалываемся.

– Ты переводи до конца, – говорю ей, – И объясни ещё, что у нас центурии не римские, а полного состава – ровно сотня человек.

Технически это уже несущественно – вряд ли кампанка выдержит и полсотни, и сама она понимает это прекрасно, так что осознать всю серьёзность момента ей нетрудно.

– С одной стороны, вроде бы, она и не так замарана, как остальные – не убивала, не пытала, не подстрекала к вымогательствам, да и на опиум людей сама не подсаживала, – теоретизировал между тем Хренио, – Но с другой – определённо была в числе активистов секты и вовлекала в неё здешнюю молодёжь, которой немало погибло в ходе операции, и это тянет на полноценную виселицу. Ну, разве что если только…

– Что-то всё-таки можно сделать? – сразу же спросила Аглея.

– Можно ПОПРОБОВАТЬ, – уточнил Васькин, – Фабриций против кампанцев настроен жёстко, и я не уверен в его согласии, но в принципе вербовку агентуры из этих сектантов он мне разрешил. Может статься, что я и смогу уговорить его насчёт одной не слишком замаранной в тяжких преступлениях кампанки – если увижу в этом смысл и если буду уверен в том, что не пожалею об этом позже.

Массилийка, проникшись, залопотала с арестанткой по-гречески со скоростью хорошего пулемёта – мы оба едва успевали разобрать только отдельные слова и понимали только с пятого на десятое…

– Елена говорит, что согласилась бы на ВСЁ, – по глазам обеих было предельно ясно, что понимается под этим "всё", и не менее ясно то, что кампанка готова разлечься и раздвинуть ноги хоть прямо сейчас и хоть прямо на столе, – Но только не это. Это было бы предательством по отношению к братьям и сёстрам по вере, – переводя, Аглея и сама явно не была обрадована, – Боюсь, я не смогу её убедить. Нельзя ли ей заслужить снисхождение как-нибудь иначе? – и улыбается эдак намекающе.

– Хренио, хочешь поржать? Нарочно – хрен придумаешь! – прикололся я, – Я звоню домой, а моя там с твоей и с Юлькой лясы точит. Я говорю своей, что задержусь по тому же делу, что и ты, и Юлька тут же версию выдала, что мы с тобой по бабам втихаря прошвырнуться намылились, а тут – прикинь, нас с тобой как раз на это и подбивают, – и мы оба расхохотались.

– Для "как-нибудь иначе" у нас и без неё женщин достаточно, – ответил мент, когда отсмеялся, – А от неё мне нужны имена и адреса тех, кто ещё не втянут в секту, но помогал ей или намеревался помогать.

– Для Елены это предательство, – перевела гетера ответ арестантки.

– А чего ты хотела? – испанец обратился к кампанке напрямую по-гречески, – И невинность соблюсти, и капитал приобрести? Так в жизни не бывает. Или ты с ними, или – с нами, и от этого будет зависеть твоя дальнейшая участь. Да, это – предательство, если уж называть вещи своими именами, но и предательство тоже бывает разным. Вряд ли ты расскажешь мне что-то такое, чего бы я не выпытал у прочих ваших, да и уже известного мне вполне достаточно, чтобы всех их вздёрнуть высоко и коротко. В чём ухудшится их судьба от рассказанного тобой? Зато на тайной службе у нас ты сможешь спасти многих других – тех, кто ещё на распутье. Почитайте своего Диониса сами, развратничайте в его честь друг с дружкой – не за это мы вас преследуем, а за мошенничества, вымогательства, убийства и вовлечение местной молодёжи. Любого из сочувствующих вам, которого ты отвратишь от преступной деятельности, ты спасёшь тем самым от гибели при облаве или от петли на шее. Это, по-твоему, тоже предательство? Пусть оступаются и гибнут оттого, что некоей Елене Неаполитанской захотелось героически пасть, но остаться чистенькой? Я не тороплю тебя с решением, можешь подумать пару-тройку дней. А чтобы тебе лучше думалось, эти дни ты проведёшь не в вашем холодном обезьяннике, а в тёплой одиночной камере – у нас как раз одна такая освободилась. Увести – в пятую одиночную!

Конвоир увёл кампанку, а Хренио, ухмыльнувшись нам с Аглеей, нырнул за такую же ширму, как и у меня, после чего оттуда донеслись характерные щелчки…

– Чем эта неаполитанка отличается от остальных? – спросил я массилийку, – Не просто же так ты хлопочешь именно за неё?

– Я хорошо знаю её по Коринфу. Елена училась вместе с нами в школе гетер.

– Что-то я не припоминаю её в вашем выпуске.

– Её выгнали из школы, не допустив к испытаниям.

– Так, так! – я поднапряг память, – Меропа рассказывала мне, кажется, о трёх любительницах разгула – одна уже была выгнана, а две сидели под замком?

– Елена – одна из этих двух. Мы ведь с Хитией рассказывали тебе, как у нас зарабатывались деньги? Мы вдвоём позировали скульптору и довольствовались тем, что он мог заплатить нам. А кому-то хотелось заработать больше и быстрее. Кора, Гелика и Елена решились зарабатывать на продажной любви. Кора залетела и попалась на аборте – её выгнали в порны ещё за месяц до выпускных испытаний. Гелику выдала наставницам Фиона, которая потом перед самым испытанием отравила Лаодику, а Елена попалась и вовсе глупо – даже не на связи с любовником, а на позировании ему как художнику…

– За это разве тоже выгоняют?

– Нам с Хитией это не грозило – отделались бы поркой и запретом на выходы в город, но Елена соблазнилась на щедрую плату и позировала совсем не там, где следовало бы. Представь себе только – нагишом среди бела дня в храмовом портике!

– Храма Афродиты?

– Если бы! За это ей, конечно, тоже влетело бы, и посильнее, чем нам с Хитией, если бы мы попались, но это был храм Геры, и хотя портик был не главным, да и видел её только храмовый сторож, её выходку посчитали святотатством. Тут уже вообще казнью попахивало, но это грозило бы большим скандалом и школе, поэтому дело о святотатстве замяли, а выгнали Елену как бы за любовную связь, на самом деле так и не доказанную…

– Оторва ещё та! – констатировал я, – И с таким отношением к богам она вдруг стала фанатичной поклонницей Диониса?

– А куда ей ещё было идти? Это за Гелику заступился богатый и влиятельный любовник, а художника Елены самого изгнали из города. И сколько бы она протянула в портовых порнах? Обычно их век недолог! А научиться она успела многому и решила, что достойна лучшей участи…

– Хул Васк приветствует тебя, досточтимый! – донеслось тем временем из-за ширмы, – Я прошу твоего дозволения на вербовку в тайные агенты одной из кампанок, Елены Неаполитанской… Да нет, досточтимый, на ней как раз висит не так уж и много, и Аглея за неё просит, а для показательного судилища с расправой нам хватает кампанцев и без неё… Ну, для начала я выдавливаю из неё перечень сочувствующих секте местных греков… Да знаю я о них уже, конечно, и без неё, но тут смысл в другом. Этим я её вяжу, чтоб ей пути назад уже не было… Да нет, досточтимый, никакой полной амнистии. Или вышлем из страны, или "сама сбежит" – я ещё подумаю, как это лучше всего обтяпать… Пригодится, досточтимый! Для начала – в Бетике, там ведь тоже италийцев уже хватает, в том числе и кампанцев, и наверняка тоже есть сектанты. На ближайшую пару-тройку лет там её и задействуем, а позже подумаем и над Италией… Нет, сразу в Рим её нельзя – пропадёт во всей этой заварухе безо всякой пользы. Пройдёт шумиха, улягутся страсти, она сама себя зарекомендует за это время – вот тогда и подумаем о самом Риме. Это же коринфская гетера, хоть и немного недоучившаяся – куда там до неё местным!.. Нет, пока ещё не согласилась, но куда она денется? Отправил на три дня подумать над моим предложением в тёплой одиночке, хе-хе!.. Ну, полной уверенности, досточтимый, тут ни у кого быть не может, но если и подведёт – руки ведь у нас длинные… Да, я понимаю, досточтимый… Благодарю тебя, досточтимый!

– Как там "телефонное право"? – спросил я Васькина, когда тот вынырнул из-за ширмы обратно, – Даёт таможня "добро"?

– Уфф! Боялся уже, что тебя, Макс, на помощь звать придётся, но таки уломал. Это же Фабриций! Позволил, но с большим скрипом и под мою личную ответственность. Ну, если эта сучка теперь подведёт меня – собственными руками башку ей сверну! А ты помолчи, Аглея! Что мог – сделал. Что у нас там ещё? Ах, да, финикийцы. Нет, сперва перекур! Кончится ли когда-нибудь этот сумасшедший день?

Мы выкурили по сигарилле, после чего Хренио, переведя дух, вызвал наконец "арестованного Адермелека" с отцом. Входят, присаживаются по приглашающему знаку нашего мента.

– Итак, Адермелек, сын Идобала, ты полон вопросов ко мне, как я понимаю?

– Ну, не то, чтоб полон, почтеннейший, но странно всё-таки. За эту собаку…

– Я был готов заплатить за сына штраф, но у меня его не приняли, – напомнил Идобал, – Он ведь не убил эту собаку и даже не искалечил, а только пинка ей дал носком сапога, когда она облаяла его первой и оскалилась. Никогда ещё за это не арестовывали, только штрафовали самое большее, и я был готов заплатить, но у меня не приняли…

– Попробовали бы только принять! – хмыкнул Васкес, – Я бы им так принял, что им небо с овчинку показалось бы! Смешно же в самом-то деле даже штрафовать за такую ерунду – тем более, что хозяин этой шавки, как мне докладывали, так и не пожаловался…