Безбашенный – Арбалетчики в Карфагене (страница 50)

Девчонка аж испугалась, решив, что чего-то сделала не так, и Велия знаком успокоила её. Юмора, конечно, моя супружница не поняла и сама, но, зная уже нас, сообразила, что это какой-то очередной из наших многочисленных приколов.

– А у тебя до хрена ещё негров? – спросил Володя, отсмеявшись.

– Да парочка ещё есть. А так – в основном ливийцы.

– Жаль! Прикольно было бы наблюдать, как негры на плантации вгрёбывают!

– Негры, ливийцы – не один ли хрен? – встрял Серёга, – Животные, гы-гы!

– Ну и шутки у вас! – прикололась Наташка, – Гринписа на вас нет, хи-хи!

– Ага, не придумали ещё! – хохотнул я.

– Слышь, Макс, а это правда, что у тебя тут бывший раб Архимеда есть? – спросила Юлька.

– Ну, не личный – механик его, приданный от казны. Ты как раз его изделием обдуваешься.

– Не, это ни хрена не престижно! – заявил Серёга, – Вот если бы у тебя сам Архимед в рабах оказался – тогда да, было бы круто!

– Да опоздали мы маленько! – поддержал шутку Володя, – Римляне уже прирезать успели, чтоб не путался под ногами со своей долбаной геометрией!

– Даже если бы и был жив – в звизду такого раба! – рассудил я, ради хохмы приняв условия задачи, – Он же ровным счётом ни хрена собственными руками не умел – теоретик в чистом виде! А нахрена мне тут дедукция, мне давай продукцию!

– Святотатцы! – прикололась Юлька, – Самые натуральные варвары!

– Ага, ни разу не греки и ни разу не римляне, гы-гы!

– Дело не в этом, – вмешался Велтур, тоже заехавший ко мне проведать сестру и по нескольким знакомым словечкам – хоть мы и говорили по-русски – понявший суть последнего прикола, – Архимед был великий человек! Один только его закон чего стоит, по которому плавают корабли…

– А до него – что, не плавали? – я с деланым изумлением выпучил глаза.

Наши снова заржали – и не столько от моей подгрёбки, сколько от озадаченного лица моего шурина.

– Ну, плавали, конечно. Но Архимед открыл закон! Вы его хоть знаете?

– Да у нас его любой мальчишка знает! – заявил я ему.

– Ты хочешь сказать – любой из хороших семей?

– Да из всяких, если не совсем дурак.

– Не может быть!

– Ещё как может! Слухай сюды, – и я продекламировал – по-русски, конечно:

– Тело, впёрнутое в воду,

Выпирает на свободу

С силой выпертой воды

Телом, впёрнутым туды!

– Гы-гы-гы-гы-гы! – прикололись наши.

Естественно, при переводе для Велтура на иберийский получилось не так складно, но он убедился, что закон сформулирован по смыслу верно, а значит – тот самый.

– А на вашем языке он, значит, в стихах? Хорошо придумали – так и в самом деле можно научить почти любого. У наших предков тартессиев все законы государства в стихах писались, чтобы их легче запоминать было.

– Ну, мы ж тоже не пальцем деланные.

– А что ты за строительство вокруг виллы затеял?

– Да вот, заборчик обветшал, надо бы подновить.

– Заборчик подновить? Ха-ха-ха-ха-ха! – Велтур, конечно, подъезжая к вилле, успел разглядеть и ров, и вал, и начавшие уже возводиться стены, – Думаешь, ливийцы могут взбунтоваться?

– Ну, и эти тоже. Особенно, если нумидийцы нагрянут.

– Не осмелятся! Пока у нас есть армия Ганнибала…

– Вот именно – пока есть…

– Ты думаешь…

– Рим!

Больше Велтуру ничего разжёвывать не понадобилось. С мозгами, эрудицией и соображалкой у парня полный порядок. Призадумался, прикинул хрен к носу, въехал и озадачился:

– Когда?

– Бог или провидец я тебе, что ли? Может – через полгода, может – через год, может – через несколько лет, – на самом деле я знал только о самом факте предстоящих вскоре нумидийских набегов, но понятия не имел о конкретных датах и местах, – Но вряд ли больше. Рим воспользуется первым же поводом для расправы с Ганнибалом, а без него долго ли просуществует его армия?

– И ты спешишь, чтобы успеть наверняка?

– Естественно! Тем, кто не успеет – не позавидуешь…

– Ну, если сюда придёт войско самого Масиниссы, твои стены не очень-то помогут тебе.

– Да, в этом случае надо сразу же бежать в Карфаген. Но я надеюсь, что сам Масинисса не позарится на эти земли – южнее и юго-восточнее есть земли побогаче. Я опасаюсь самостоятельных банд нумидийских родов. Помнишь, что недавно творилось в Испании?

– Ясно. Да, от таких банд можно отбиться и отсидеться за твоим "заборчиком". Надо бы и мне поговорить с отцом…

– Обязательно поговори. Его вилла побогаче, и на неё разбойники позарятся скорее, чем на мою.

Поболтали, как водится, о политике, о жизни, о хозяйственных делах. Кое-как, сам то и дело консультируясь с Наташкой, растолковал Велтуру суть своей задумки с шелководческой фермой, строительство которой он заметил во дворе. Она ведь незамысловата, если разобраться. Дикие гусеницы шелкопряда ползают и жрут листья везде, где им только заблагорассудится. Тех, что на виду, склёвывают птицы, и остаются только те, которые забираются в места малозаметные и труднодоступные, где и коконы свои вьют. И как их прикажете там разыскивать и собирать в приемлемые сроки? Ведь для нормального производства этих коконов нужны не десятки и не сотни, а многие тысячи. Ну и стоит ли удивляться тому, что у косских шелкоткачей постоянный сырьевой голод? Меня такая ситуёвина не устраивала категорически, а организовывать скупку коконов по всей стране – и громоздко, и "ноу-хау" слишком быстро распространится среди потенциальных конкурентов. Оно мне надо, спрашивается? Поэтому реальной альтернативы разведению дубового шелкопряда в неволе я не видел, и загородная вилла – как раз наиболее подходящее для этого место.

В отличие от тутового шелкопряда, кокон дубового толком не разматывается, и его один хрен придётся расчёсывать и прясть. Так что замаривать куколок в коконах, как это делается с тутовым шелкопрядом, нет ни малейшего смысла – ну, разве только в дефектных коконах, дабы не допускать размножения неполноценной породы, и от собранных Мунни и её помощницами нескольких десятков гусениц можно достаточно скоро получить весьма многочисленное поголовье. Мы ведь в субтропиках, а предгорья Атласа и летом не слишком засушливы, то есть сезонность выражена не так ярко, как в Европе и во внутренних районах Сахары. В результате местному шелкопряду никакая религия не запрещает размножаться круглогодично, давая в год столько поколений, сколько успеет. Со слов Наташки картина получалась вот какой. Вылупившиеся из коконов взрослые бабочки спариваются в первый же день, а на второй уже самки откладывают яйца – в среднем около двух сотен каждая. Примерно через десять дней из яиц вылупляются гусеницы. Их рост и развитие через несколько линек происходит в тёплых странах при наилучших условиях примерно за тридцать дней. Затем до пяти суток идёт завивка кокона и окукливание примерно в течение трёх дней. И ещё примерно десять дней уходит на превращение куколки во взрослую бабочку до её выхода из кокона. Таким образом, полный цикл смены поколений у шелкопряда в оптимальных условиях составляет дней шестьдесят или два полных месяца. Получается, что теоретически – до шести поколений в год. Учитывая, что и вид не тот – данные Наташки относились к китайскому дубовому шелкопряду, а не к местному североафриканскому, и с оптимальными условиями у нас неизбежны ошибки, где-то поколения на четыре, наверное, рассчитывать можно. Здесь, в тёплых субтропиках – можно. У нас ведь, на горячо любимой родине, прежнее лесное шелководство отчего было похерено? Из-за зимы нашей проклятущей, ограничивающей разведение дубового шелкопряда двумя поколениями в год – в два или даже в три раза проигрыш такому же конкуренту из тёплых тропических стран, что в условиях глобализации для любого производства губительно. Грёбаный российский "налог на климат", млять! Но тут – не Россия, тут – субтропический Тунис, ещё лесистый и не обезвоженный, а глобализации как таковой практически нет. Индийский "дикий" шёлк дорог из-за спекулятивных наценок египетских Птолемеев, а косский – из-за перманентного дефицита сырья. В таких условиях, да не урвать хорошей прибыли – это ж ещё суметь надо, гы-гы! Вот, собственно, и весь нехитрый "бизнес-план".

В последующие дни закончили по всему периметру ров с валом, а местами – и выложили из саманных кирпичей будущую стену. С известью для связующего раствора каменной облицовки я решил не заморачиваться, а тупо купить её близ Карфагена. Влетело, конечно, в копеечку, зато сразу же приступили к облицовке вывороченным ранее из земли камнем, которого в предгорьях достаточно. А в лесу уже начали заготовку древесины и её подготовку к перевозке. Я спешил успеть к зимним дождям.

Рабов, естественно, продолжали кормить досыта, так что основная масса была довольна и работала на совесть. Хотя нашлись, конечно, и нерадивые работнички. Пятерых ливийцев, не внявших разъяснительной беседе, я велел управляющему продать, а вместо них купил в Карфагене у римского работорговца трёх македонян и двух фракийцев. При всей своей относительной дешевизне – римляне распродавали остатки военнопленных после победоносной войны с Филиппом – обошлись они мне втрое дороже ливийцев, зато были здесь чужеземцами, которым некуда и не к кому бежать. И у ливийцев, и у нумидийцев их ожидало бы гораздо худшее рабство, чем у меня. Вдобавок – бывшие вояки, которым при хорошем с ними обращении вполне можно при необходимости и оружие в руки дать. И остальные призадумались, да так, что дурившие ранее взялись за ум. Особенно, когда к законченным участкам стены с её внутренней стороны я приказал разметить площадки для будущих пристроек, которые станут жилищами для семейных рабов. Рабы намёк поняли, и погонять их больше практически не приходилось. Из трёх надсмотрщиков двое даже палки свои брать с собой перестали – в случае чего за глаза хватало и окрика. И отношения между надсмотрщиками и работниками стали заметно лучше – из хозяйских цепных псов надзиратели всё больше и больше превращались в бригадиров, а общая обстановка всё больше напоминала ту, что имелась на двух маленьких виллах приданого Велии и очень нам с ней там понравилась.