Бейби Лав – Вторая жена. Хургада - Москва (страница 2)

И хотя я знаю наперечёт всю эту азбуку отношений, это не работает для меня. Я теряла голову, проваливалась в наш безумный роман, и была уверена, что это навсегда, и только у нас. Что мы — исключение. А сейчас вместо этого я рассматриваю QR-код на экране мобильного, размышляя, кому бы сплавить так и не пригодившиеся билеты, и чувствую, как острые перечные слёзы жалости к самой себе жгут моё нёбо.

Мне срочно нужно ещё что-нибудь пожевать, и я с трудом сползаю с дивана, отправляясь шуршать на кухню. Окидываю взглядом идеальный ремонт: я его делала ещё в те времена, когда метала жить в удовольствие, только для себя, не задумываясь о будущем. Уютно, но тат отчего-то тоскливо. Заныриваю под римскую штору и выглядываю со своего пятого этажа в окно: обычный московский дворик. Пустая детская площадка, на которой сахарными барханами белеют сугробы. Чёрные от грязи и соли дороги, сразу же превращающиеся в знаменитую московскую кашу. Свет фонарей, освещающих одинокий пейзаж.

Прикрываю глаза, пытаясь вспомнить, когда я в последний раз видела солнце. Кажется, в октябре был один солнечный день. Или в сентябре? Уже февраль, и если мне повезёт, то уже через два месяца, в апреле, я наконец-то снова почувствую себя человеком. Эта вечная столичная темень и серость, загоняющая всех в депрессию. И поставляющая мне всё новых и новых клиентов. Так что мне грех жаловаться.

Из отражения в ночном окне на меня смотрит женщина в растянутой домашней одежде и со всклокоченными волосами. Унылая, как и весь этот безнадёжный вечер. И тут до меня наконец-то доходит смысл слов моей подруги. Я ведь совсем упустила его, продолжая страдать по своему Никите, в очередной раз опрокинувшему меня. Мне нужно выйти из этих отношений. Хотя бы на время, чтобы посмотреть на них со стороны. Это ведь мои же слова! А тут мне Илона предлагает завтра же отправиться в путешествие, и я сразу же отмела её предложение, как несостоятельное.

С остервенением намазываю себе маслом бутерброд и кладу на него сверху селёдку. Яростно жую, и решимость проступает на моём лице. Я отчётливо это вижу в своём отражении.

— Я больше никогда не буду плакать и страдать из-за мужчины, — чётко и по слогам проговариваю я вслух, стараясь вбить каждое слово себе в голову.

Словно читаю инструкцию от стиральной машинки.

Откусываю ещё кусочек, и вот ненужная боль отступает, по телу разливается тепло.

— Я буду ходить на выставки. В театры. Ездить по миру. И я полечу завтра в Египет, — даю я сама себе установку, пока последние крошки исчезают у меня во рту.

Когда я вообще в последний раз куда-то ездила, а не караулила своего Никиту и истерики его жены? Боже мой, мы ведь с ней даже незнакомы, но как я позволила этой женщине ядовитой змеёй вползти в мою жизнь, завладеть ею?!

Но теперь решение принято, открываю файл от Илоны с нашей путёвкой: у меня есть двадцать часов на сборы.

2

— А ты знаешь, почему Египет называю Ебибет? — хитро хихикает Илона, в открытую разливая мартини из дьютика по пластиковым стаканчикам, которые она уже успела попросить у бортпроводников.

— Ну вот, началось, — закатываю я глаза, и мы чокаемся с подругой. — Очередная порция тупых шуточек от королевы вечеринок.

— Не будь такой душнилой. За прекрасное начало нашего маленького отпуска, — торжественно возвещает Илона, и полынный вкус вермута растекается по нёбу.

У него аромат странствий и далёких бескрайних полей, на которых ветер причёсывает дикие травы. Как же мне этого не хватало. Где-то в районе живота всё сжимается от предвкушения. А я уже успела позабыть, как пахнут путешествия и приключения.

— В наше время это всё совершенно нормально, — пробивается сквозь шум двигателей возбуждённый голос Илоны. — Женщина ничем не хуже мужчин, а я бы даже сказала, что намного, намного, лучше, — снова наполняет она наши стаканчики, и от нового глотка я чувствую, как радость заливает алым огнём мои щёки. — Вот скажи, если бы эти козлы пустили нас во власть, думаешь, в мире творилась бы вся эта хрень?! — праведным гневом сверкают её глаза. — Вот выиграла бы Хиллари Клинтон выборы, она бы допустила такой беспредел? — уже уносится Илона в дебри мировой политики. — В общем, к чему я это всё: почему-то исторически женщине определили место где-то у мужских ног. Вонючих мужских ног, заметь, если мы вдруг забудем постирать им носочки. Но я лично не собираюсь там оставаться, — опрокидывает подруга в рот остатки напитка.

Думаю, нам нужно сделать небольшой перерыв в наших возлияниях.

— Мне кажется, ты слишком радикальна. Мир уже давно изменился, и уже во многих странах у женщин есть все только возможные имеющиеся в наличии права. Я уже молчу про СССР, где бабы с самого начала пахали как тракторы. Лучше бы у них было поменьше этого самого равноправия.

— Ты, как всегда, путаешь права и обязанности, — внезапно протрезвевшим голосом перебивает меня Илона. — Нам уже за тридцать. Скоро сорок. Мы обе с тобой сделали отличную карьеру. Ты вообще всемирно известный психоаналитик, вон, указываешь целой куче народа, как им правильно жить, как думать и что делать. Почему же ты сама живёшь, не позволяя себе ничего лишнего? Немного того, что выходит за рамки? — совершенно серьёзно смотрит она на меня.

Поражаюсь её этой способности становиться мгновенно жёсткой и аргументированной: иначе было бы не пробиться ей в этом море акул рекламы.

— Ну вот, снова. Отчего ты решила, что мне не нравится моя жизнь? — уже с раздражением отвечаю я на Илонин наезд. — Меня всё устраивает. У меня прекрасный любящий партнёр, отличная квартира, клиенты, квартира. Всё у меня в порядке. Не надо брать на себя роль спасительницы там, где она не нужна, — я тоже умею выстраивать личные границы.

Не зря же я на этом зарабатываю свою среднюю московскую зарплату и даже немного больше.

— Не злись. Я просто очень люблю тебя. Ближе у меня никого нет. Я помню, какой ты всегда была. А эта вшивая моль превратила тебя совсем в другого человека! — Илона с трудом сдерживает злость.

Да уж, лучше налить, и я достаю из кармашка переднего сидения заветный мартини.

— Ты стала такой… Неуверенной в себе, — наконец-то выпаливает она, и тут я уже сама вспыхиваю в ответ.

— Это я неуверенная?! С чего ты вообще взяла? От того, что тебе лично почему-то не нравится Никита, не надо ставить мне несуществующих диагнозов! — всё бурлит во мне, и тут самолёт так резко встряхивает, что я слышу визги остальных пассажиров, чертыханья отцов семейств, и по моей футболке на груди растекается пряное винное пятно.

Пятно странствий и мелких разочарований.

В животе всё будто наполняется гелием, и я судорожно затягиваю ремень безопасности, стараясь не глядеть на подругу.

Странные мысли роятся в голове: вот сейчас самолёт упадёт, разобьётся, и кто вспомнит обо мне? Мой Никита? Сообщат ли ему вообще о моей гибели, он ведь даже не знает, что я улетела! Я решила ничего не говорить ему. Но тут тёплая рука подруги накрывает мою ладонь, сжимает её, и я слышу уверенный голос:

— Не бойся. Я с тобой. Вероятность погибнуть в авиакатастрофе ещё меньше, чем погибнуть от нападения акулы. Я изучала статистику, — и я даже не сомневаюсь, что Илона знает, о чём сейчас говорит.

Её пальцы ещё крепче сжимают меня:

— Я не дам тебе упасть, поняла? Иногда психологам тоже нужны психологи, правда? — и я смотрю на её лицо: улыбка растекается по нему, как солнце по весенней поляне, усыпанной, как цветами, нежными веснушками.

Обманчиво детское личико самой настоящей стервы, ради которого любой готов на всё, что угодно.

— Ты только подумай об одном: пока мы с тобой здесь, твой Никита, скорее всего, трахается со своей дорогой женой, с которой он разведён. Они вместе живут, просыпаются почти каждый день в одной квартире, неужели ты думаешь, что у них ничего нет? И поэтому пообещай мне одно, — в салоне уже погасли табло «Застегните ремни», и я выдавливаю из себя:

— Пообещай — что?

— Что в эту неделю ты оторвёшься на полную катушку и забудешь про этого придурка. Не будешь вспоминать о нём хотя бы несколько этих дней. Ты ему ничего не должна. Ты не жена и не рабыня. Попробуй вылезти из этой ситуации, хорошо? А потом, когда вернёшься в Москву обратно, можешь делать, что хочешь. Снова сидеть вечерами одна в своей квартирке на Бабушкинской, наматывать на кулак сопли и рыдать по своему Никитке, когда он в очередной раз будет жаловаться тебе на свою жену, хорошо?

— Всего несколько дней. Так и быть. Уговорила, — вкус полыни и жжёного сахара делает меня более сговорчивой.

Почему бы и нет? Илона права. Я действительно никому ничего не должна, кроме своих устаревших моральных принципов. Задвину их подальше на время отпуска.

— А теперь — пару селфи, — напоминаю я подруге о рабочей рутине.

В наше время ни одна работающая девушка не обходится без нескольких аккаунтов в соцсетях, в которых она демонстрирует свой успешный успех для клиентов и подписчиков. В постах ты не увидишь ни тоски, ни страданий, ни одиночества.

Вот и сейчас мы обе делаем дежурные губки «уточкой», снимая себя с выгодных ракурсов в салоне самолёта. Пусть наши подписчики знают, что у нас всё отлично.

Надо любить себя.

Как ни странно, я в первый раз в Египте, и я жадно ловлю лицом такое невыносимо яркое солнце, которого я не видела уже почти три месяца в Москве. Зал прилёта обрушивается на меня шумным арабским базаром, гиды что-то выкрикивают, скалят белоснежные зубы и окидывают меня недвусмысленными взглядами.